Шуя: святые и шалуны
Сейчас Шуя – райцентр в Ивановской области. Вернее, даже не райцентр – Шуя административный центр Шуйского района, но при этом – город областного подчинения, то есть в состав района не входит. А вот с конца XVIII века и до прихода большевиков все было наоборот: это Иваново-Вознесенск входил в Шуйский уезд Владимирской губернии. Кстати, Иваново-Вознесенск статус города получил довольно поздно, до семидесятых годов XIX века будущий областной центр числился селом.
Шуя, впрочем, тоже не из самых старых городов – впервые она упоминается в летописях в XVI веке, в самом начале царствования Ивана Грозного. Упоминается, правда, среди городов, которые сжег казанский хан Сафа-Гирей, а раз сжег, значит, было, что жечь, значит, город и до того уже существовал.
С названием тоже ясности нет: одни знатоки считают, что оно происходит от русского слова «шуйца», левая рука: сейчас город разросся, но историческая Шуя располагалась на левом берегу реки Тезы. Другие знатоки уверены, что тут, как это часто бывает в срединной России, прячется в имени память о коренном населении, об исчезнувших финно-угорских племенах. «Шу я», «заболоченная река», что-то вроде того.
Шуя – хороший пример того, как может быть маленький город ввинчен в большую историю. Нетрудно догадаться, что именно отсюда ведут свой род князья Шуйские (между прочим, Рюриковичи). Отвлекусь (или не отвлекусь, раз уж Шуйские – здешние), расскажу об одном странном слове. Родоначальник старшей ветви князей Шуйских – живший в XIV веке Василий Дмитриевич по прозвищу «Кирдяпа». Красиво и как будто немного ругательно звучит, да? В большей части справочных изданий авторы делают вид, что тут никаких разъяснений не требуется, - ну, обычное дело, прозвали князя Кирдяпой, чему тут удивляться. На самом деле, точно неизвестно, откуда это прозвище взялось и что оно значит. Единственная внятная версия – будто происходит княжеская кличка от мордовского глагола «кирдеш», «терпеть». При этом никакого отношения к мордве Кирдяпа не имел, хотя княжил в Суздале, Городце и Нижнем Новгороде, там, где русские с мордвой пересекались. В одной из энциклопедий наткнулся я на меланхоличную ремарку: «Мордва могла дать князю такое прозвище из-за его незадачливой жизни».
Незадачливая жизнь – это, в полном соответствии с нравами века, бесконечная грызня за уделы, поход вместе с московскими войсками на Казань (успешный), потом поход вместе с войсками Тохтамыша на Москву (к нашей печали, еще более успешный). После этого успеха Василий оказался заложником в Орде, бежал, был пойман, и, как говорит летопись, «многие истомы от хана претерпел».
Говоря откровенно, толкование, увязывающее кличку русского князя с мордовским глаголом мне убедительным не кажется, но если вы теперь захотите кого-нибудь обозвать – эффектно и немного загадочно – можете смело называть его Кирдяпой. «Эй, ты, Кирдяпа!» - согласитесь, в этом что-то есть.
А вот потомок Василия Кирдяпы, Василий Иванович Шуйский – последний Рюрикович на русском троне, последний из законных государей до воцарения Романовых. Это ли не связь маленького города с большой историей? Хотя дальше будет больше, обещаю. Больше и грустней.
Да, вот еще что, поговаривают, что дочь Василия Шуйского была похоронена в Шуе, вернее, в деревне под Шуей, которая теперь стала частью города. Но неизвестно ни точное место захоронения этой нашей принцессы, ни даже то, насколько это предание вообще достоверно. Василий Шуйский – жертва Смуты, предатели-бояре выдали его полякам, и царь умер в плену, в одном из замков рядом с Варшавой. А среди тех, кто прекратил Смуту, не последний человек – князь Дмитрий Пожарский. И он тоже владел в Шуе дворами. И Петр здесь бывал, и дочь его, Елизавета Петровна жила некоторое время до того, как стать императрицей. Мы ее знаем как особу противоречивую – великую богомолку и довольно легкомысленную в то же время даму, и модницу, влюбленную в роскошные наряды. Но еще она любила охоту и как раз в лесах под Шуей охотой развлекалась. Лихая, в общем, была государыня. А не была бы лихой – так и не привела бы роту гвардейцев в сонный дворец, и переворот бы не учинила, и государыней не стала.
В советские времена главным героем города сделался Михаил Фрунзе. В ходе революции 1905 года будущий великий полководец мутил текстильщиков Шуи и соседнего Иваново-Вознесенска и даже прибыл с бригадой рабочих в Москву – чтобы на баррикадах биться против правительственных сил. Побывал на IV съезде РСДРП в Стокгольме в качестве делегата, вернулся в Шую, где был арестован и приговорен к четырем годам каторги. И уже находясь под арестом попытался убить полицейского. Новый приговор – смертная казнь (которую заменили все-таки каторгой, а умер Фрунзе много позже, в 1925-м, после неудачной хирургической операции; есть неподтвержденная версия, что это было заказное убийство, а заказчик – Троцкий; есть еще одна неподтвержденная, но гораздо более популярная версия, согласно которой заказчик – Сталин, впрочем, «Повесть непогашенной Луны» Бориса Пильняка вы, наверное, читали и без меня, а если нет – то это ошибка, которую легко исправить).
В центре Шуи и сейчас едва ли не на каждом доме – советских еще времен мемориальные доски, потертые, конечно, временем. Здесь Фрунзе был такого-то числа, здесь говорил речь, здесь его задержали… Идешь по городу и ждешь – вот сейчас будет табличка, сообщающая, что в этом доме Михаил Васильевич пил чай, а здесь вот, на углу, чихнул и выругался. В общем, ценили его память шуяне.
Но сейчас у города новый герой. Поэт Константин Бальмонт, один из родоначальников русского символизма, родился в деревне Гумнищи Шуйского уезда. Теперь местный музей (здание которого, в начале ХХ века перестроенное в модном тогда неорусском стиле, прежде принадлежало городской управе) носит имя Бальмонта, рядом с музеем – довольно потешный памятник поэту, жизни его посвящены два из четырех наличествующих музейных залов.
Хотя я даже и не знаю, можно ли теперь Бальмонта поминать. В России, как известно, с недавних пор признано экстремистским и законодательно запрещено международное движение сатанистов – что бы этот странный набор слов ни значил. А когда Государственная наша Дума еще только двигалась к очередному запрету, парламентарии проводили специальные дискуссии с общественниками. И пламенная православная общественница Анна Шафран обличала на одной из таких дискуссий в качестве опаснейшего сатаниста как раз Константина Дмитриевича Бальмонта. Сначала активистка ругала Бодлера, затем задалась вопросом: «А кто восхищался Бодлером? Это русские декаденты. А русские декаденты — это что такое? Ну вот, например, Бальмонта взять. Его самый близкий друг Брюсов в своем дневнике писал, что Бальмонт называл Христа лакеем, философом для нищих. Более того, он стал открытым сатанистом, Бальмонт Константин, погружал не только своего лирического героя в грехопадение, но и сам предавался всевозможным извращенствам». В общем, по краю ходят жители Шуи и сильно рискуют, творя себе новых кумиров из старых поэтов. С революционером Фрунзе – и то было все-таки как-то безопаснее.
Однако надо честно признаться – по количеству мемориальных досок Константин Бальмонт вчистую проигрывает Михаилу Фрунзе. Боюсь ошибиться, но, кажется, я вообще ни одной таблички, посвященной поэту, не видел. Зато когда мы пришли в музей его имени, строгая смотрительница предупредила нас:
- В зал с картинами нельзя сейчас. Там дети мыло варят.
Тут уже вспомнился не Константин Бальмон, а Стивен Кинг. «Дети мыла» - звучит, пожалуй, даже пострашней, чем «Дети кукурузы». Тем более, что мыло вполне можно варить из взрослых. Особенно из взрослых с лишним весом, вроде меня.
На самом деле до большевистского переворота Шуя была главным центром российского мыловарения. А теперь в музее проводят для юных жителей города мастер-классы, где рассказывают о старинном промысле. Кстати, мы-таки рискнули зайти в «зал с картинами». Дети сидели тихо и смотрели мультфильм. Мыла не варили. Обошлось. Малютки-мыловары нас не тронули. Да и как бы я вам это все рассказывал, если бы не обошлось?
Но главная достопримечательность города – все-таки не памятник поэту Бальмонту. Ее трудно не заметить – это колокольня возле кафедрального Вознесенского собора. Колокольня, как утверждают, самая высокая в Европе из числа тех, что стоят отдельно от храмов. Так или нет – не рискну однозначно утверждать, но высота впечатляет – 106 метров. На колокольню можно взобраться, купив билет, и я, пыхтя, взобрался. Не до самого верху, правда, - на последние ярусы не пускают, но и сорока метров хватило, чтобы полюбоваться на город, на Тезу и на окрестные деревеньки.
Перед собором (Зеленая площадь, дом 4, и так приятно, когда у площадей и улиц в старых русских городах имена человеческие, а не советские) – памятник. Собор старый, конца XVIII века, памятник новый – он установлен в 2007 году. Маленькая девочка пытается прикрыть сурового мужчину с бородой, еще один мужчина – священник в облачении, падает, сраженный пулей… Я, сказать по правде, современные памятники не очень люблю. Ни одного удачного не могу вспомнить. И этот (работы Александра Рукавишникова, авторству которого принадлежат почти все те пафосные памятники последних лет, которые не успел отлить другой казенный гений – Вячеслав Клыков) тоже мне особенно удачным не кажется. Однако тут дело не в памятнике, а в памяти, потому что мы снова у границ большой истории.
В 1922 году большевики начали кампанию по изъятию церковных ценностей. Формальный предлог – сбор средств для преодоления катастрофического голода в Поволжье, унесшего несколько миллионов крестьянских жизней. Но только формальный – собранные деньги до голодающих так почти и не дошли, а частично вовсе были разворованы. Спасали голодающих Американская ассоциация помощи (АРА), созданная будущим президентом США Гувером, и знаменитый путешественник Нансен. Большевикам нужно было ослабить церковь, которая, разумеется, переворот не приветствовала, и у которой было еще достаточно влиятельности, чтобы настраивать население против новой власти.
Шуя была городом пролетарским, поначалу советскую власть здесь вполне приняли. Рабочие искренне считали, что жизнь их теперь станет лучше. Но просчитались: реальность от комиссарских обещаний сильно отличалась. Деньги обесценивались, продукты исчезали с прилавков, угроза голода стала вполне реальной. А здешние пролетарии привыкли жить комфортно. К тому же, как выяснилось, антирелигиозная пропаганда вообще в среде рабочих понимания не находит, а у Шуи – свои церковные традиции. В Воскресенском соборе хранилась чудотворная икона Богоматери, к которой приходили поклониться паломники со всей России, пользовались популярностью у верующих и окрестные монастыри.
13 марта 1922 года советские чиновники пришли во время службы в Воскресенский собор (собор был полон), чтобы начать конфискацию, и потребовали «освободить помещение». Протоиерей Павел Светозаров ответил, что не вправе выгонять верующих из храма во время богослужения. В итоге выгнали из собора комиссаров, а одного милиционера даже прилично поколотили.
Власти объявили в городе военное положение.
15 марта решили повторить опыт, но на площади перед собором собралась толпа в несколько тысяч верующих. Милиционеров и чиновников, пришедших, чтобы ограбить храм, избивали, советское начальство применило военную силу. Заговорили пулеметы. Народ разбежался, четыре человека было убито, десятки ранены. Пострадали и каратели – было «тяжело избито» два красноармейца и двадцать четыре – «легко».
И это был первый в России случай сопротивления антицерковной кампании. Большевистское руководство испугалось: на специальном заседании политбюро ЦК РКП(б) было принято решение приостановить процесс изъятия церковных ценностей. Но на этом заседании не присутствовал Ленин – он болел. А он ведь был не просто негодяем и людоедом, он был еще и гениальным политиком (хотя, к печали мирных граждан, это качества вовсе не взаимоисключающие, а чаще – так и вовсе взаимодополняющие). Собственно, именно поэтому он смог не только захватить власть в октябре семнадцатого, но и вцепиться в нее мертвой хваткой, и в совершенно немыслимых условиях удержать. Ленин почувствовал, что шуйский протест – конечно, угроза, но еще и шанс. Ильич решил, что события в Шуе можно, во-первых, использовать в пропаганде – они, якобы, доказывали существование всероссийского заговора «церковников-черносотенцев». А во-вторых, это отличный повод для начала настоящих репрессий против русской православной церкви. Он направил своим перепуганным товарищам письмо, в котором, в частности, говорилось: «С самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления, … дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий … Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше».
Шуйский процесс вождь мирового пролетариата требовал сделать образцово-показательным: «В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК или других представителей центральной власти (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше, чем несколько десятков, представителей местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и лично сделать доклад на полном собрании Политбюро или перед двумя уполномоченными на это членами Политбюро. На основании этого доклада Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров».
Любопытно, что соратники Ленина были все-таки менее кровожадными, чем их лидер. Или лучше себе представляли ситуацию на местах. Процесс по «шуйскому делу» проходил в Иваново-Вознесенске, по итогу его три человека были приговорены к расстрелу, 16 – к небольшим срокам заключения. Среди расстрелянных – и протоиерей Павел Светозаров. Теперь он святой нашей церкви, прославлен как священномученик.
Но именно с этого дела и началась травля священников по всей России – с арестами и казнями. Горожане, выходившие на защиту своего храма, не думали, конечно, к чему их протест приведет. Но и не могли, наверное, по-другому.
А теперь давайте переключим регистр. Живая жизнь ведь не из больших исторических событий состоит. Живая жизнь сделана из разнообразных мелочей. И в Шуе наткнулся я на книжку, которая позволила мне в мир этих мелочей (да еще и столетней выдержки) погрузиться.
Мы с друзьями осмотрели все, что положено туристам осматривать, прокатились на такси по окрестностям (два монастыря и много церквей, в основном, увы, в руинах). И без дела бродили по центру. Или не совсем без дела. Есть не только прелесть, но и важность в таких прогулках. В Шуе центр города неплохо сохранился, старинные домики хоть и обшарпанные в основном, но стоят. И вот это как раз важно. Почему? Что же, вернусь к тому, о чем уже заговаривал где-то раньше: эта уцелевшая старина - остов, основа, то, что позволяет увидеть в городе город, место, предназначенное для человеческой жизни, знак соразмерности и уюта. Советские люди навык строить города для жизни утратили, постсоветские – только начинают обретать (хотя это спорный вопрос, есть у постсоветского урбанизма горячие поклонники, есть яростные враги, есть неопределившиеся, вроде меня). Человечность там, где много старого камня. И в Шуе она есть.
Итак, слонялись мы без дела, и я затащил спутников в сувенирный магазин. Словно бы чувствовал, что там – не только сувениры. Буду, впрочем, честным – вело меня не чутье. Привлекла вывеска: квадратный оранжевый кот, то ли повешенный, то ли распятый. Мимо, в общем, не пройти. И все не зря: среди обычного мусора для туристов (магнитики, чашки, блокнотики) нашлась полка с книгами местных издательств. Сборник Бальмонта – симпатичный и неадекватно дорогой: сказано ведь уже выше, что в Шуе теперь культ Бальмонта (возможно, сатаниста). Какие-то альманахи местных краеведов. И она. Красное пятно обложки. «Происшествия царской России XIX – ХХ вв». Да еще и автор – Дмитрий Зимин.
Зимин, конечно, оказался не тот, не покойный благотворитель, а местный энтузиаст-бизнесмен, увлеченный краеведением. Открыл наугад. Прочел довольно коряво изложенную историю о том, как крестьянин Громов утонул в реке Тезе. И, естественно, купил сочинение Дмитрия Зимина.
Есть в работах энтузиастов-начетчиков своя прелесть. Мне ли не знать – я и сам энтузиаст-начетчик. Особый мир, обитатели которого правила написания текстов представляют себе смутно или не представляют вовсе, спокойно улучшают цитаты и смело – в самых неподходящих местах своих книг – делятся взглядами на жизнь. Но ни банальность суждений, ни строй речи, вопиюще неуклюжей иногда, не раздражают: искренняя любовь к предмету искупает все. У набивших руку профессионалов такой любви не сыщешь.
Помню, привез я из Вологды роскошную совершенно книгу, посвященную местным двухэтажным домикам (кто был, тот помнит изящные балкончики, замысловатую резьбу наличников, общее ощущение человечности и уюта). Фотографии, внятные исторические справки, - автор (человек пожилой и заслуженный, как я после выяснил) держался до последнего, и только в послесловии выдал вдруг тираду о разлагающем влиянии Запада на бездуховную молодежь. Но не разозлил – наоборот, заставил улыбнуться: неподдельная любовь к городу победила.
Шуйский энтузиаст Зимин, напротив, склонен к человеческим слабостям относиться снисходительно. Рассказав, например, об извозчике, справлявшем нужду прямо на улице, он вдруг сообщает, что о говорить о естественных потребностях человека у нас почему-то стесняются, а зря – на то они и естественные.
Или вот: перед тем, как познакомить читателя со списком сомнительных происшествий, героями которых были священники Шуйского уезда, Зимин сообщает (здесь и далее пунктуация авторская): «Да простят меня священнослужители сегодняшнего времени нашей епархии, но жизнь есть жизнь и все мы люди и все мы не безгрешны. Я не имею никакой пагубной цели принизить их достоинство. Я всего лишь приведу несколько примеров из жизни духовенства на протяжении двухсот с лишним лет».
При этом список начинается с 1800 года и заканчивается 1861-м.
Зимин проделал огромную работу, рылся в городских архивах Иваново-Вознесенска и Шуи. Итог – сборник рассказов о преступлениях и несчастных случаях в этих, родных для него, местах. С конца XIX века и до первых лет советской власти. У него проблемы с классификацией, документы он не публикует, а пересказывает, не всегда вспоминает, что прямую речь персонажей хорошо бы хоть как-то отделять от комментариев автора, а еще он придумывает для своих рассказов яркие заголовки: «Бытовая драма», «Погулял», «Земляки», «Конец торговле».
Но я вовсе не поиздеваться хочу над человеком, который много времени потратил на свою книгу. Знаете, у него ведь на самом деле получилось то, что в правильных сочинениях гуманитариев, постигших все методологические премудрости, встречается редко. У него - живые люди на фоне эпохи. Да еще и по заветам французских постструктуралистов сработано – хочешь понять то, что в центре, - описывай то, что по краям. Тайна текста – в маргиналиях, а тайна жизни – у маргиналов.
Может, так оно все вышло, потому что автор чувствует подлинное, местом обусловленное родство с героями (и даже родственники его мелькают на страницах книги). Он – как они, они – как мы.
Жители Шуи, Иваново-Вознесенска и окрестных деревень жили, как все тогда, или даже слегка опережая эпоху – район промышленный, передовой, крестьяне с земли идут на фабрики, пытаются осмыслить городскую действительность…
А мы благодаря трудам Дмитрия Зимина можем год за годом двигаться по тропинкам их бед. Гимназисты стрелялись от несчастной любви и разочарования в жизни, а гимназистки травились. Простые же девушки, обманутые коварными соблазнителями, предпочитали топиться в речке. Впрочем, река могла погубить и людей, которые смерти не искали. Оцените, кстати, неповторимый стиль Зимина-рассказчика. Хармс бы оценил:
«08.06 (1914-й) в г. Шуя вечером, купаясь в реке Теза, были поражены насмерть молнией, неизвестные крестьяне: мужчина и женщина. Это был романтический вечер в темноте, только при свете луны. Они были вдвоем и купались голые. Погода была пасмурная и надвигался дождь с грозой. Но вдруг сверкнула молния и мгновенно расстроила их совместные планы. Оба погибли на месте. Проводилось дознание».
Воры крали, грабители грабили, лихачи-извозчики сбивали прохожих, а нерадивые домовладельцы не убирали мусор, за что подвергались штрафам. Пили, естественно, представители всех сословий и попадали в пьяном виде в разные неприятные ситуации. Случались и другого рода происшествия. «Интересный факт»:
«14.02. 1912 года в г. Иваново-Вознесенск пожаловал отставной полковник Федор Конрадович Ван-Бенигсен для проведения публичных бесед на тему о втором пришествии Христа, в чем ему было отказано Иваново-Вознесенским полицмейстером».
«Незаконная реклама»: «01.04 в г. Иваново-Вознесенске на Соковской улице городовой Скотнов заметил гражданина, который осуществлял незаконную расклейку афиш, на которых он рекламировал сам себя – «психо-графоман Чудновский». Его заставили все снять. Наложен административный штраф».
И прискорбный пример неуважения к властям: «18.04 (1914-й) Дворянин врач И.К. Котрели, проживающий в центре города, любил, находясь в нетрезвом виде, выпустить погулять свою собаку в город, в ошейнике с прикрепленным знаком Городской управы, на радость публике. Увидев в этом оскорбление городских властей, был привлечен к административной ответственности по статье 55 Уст. о нак.»
Ну и так далее, вплоть до преступлений уже советских времен: «Гражданин Бесфамильный и гражданка Майловская публично порвали портрет товарища Луначарского в приступе ярости в советском учреждении. Постановление ЧК: обоим 2 недели заключения в тюрьме при ВЧК».
Автор от излишней скромности не страдает и едва ли нуждается в моей благодарности. Он пишет в послесловии: «Данная книга была долго ожидаема знатоками истории и нашего края. Все это произошло благодаря свободе печати и наступившей демократии в России. <….> Уважаемый читатель, проникнись в глубину строк здесь написанных…»
Я проникся, я искренне благодарен Дмитрию Зимину за это путешествие – из Лескова в Платонова. За поток рассказов, способных затянуть так же, как омут на речке Тезе – очередную жертву несчастной любви.
И за любовь к непутевым своим героям, которая все движет. Все движется любовью: солнце, светила, море, Гомер, и читатель, бредущий по книге, как по улицам провинциального городка. И все почти такое же, как сто лет назад, и мы – такие же, как его герои. И даже психо-графоманы вокруг в избытке. Что было, то и будет, говаривал древний мудрец.
И напоследок – история как раз о любви: «16.11 (1909-й) легковой извозчик г. Иваново-Вознесенска Николай Петров вез неизвестного мужчину до склада Носихина. По дороге к ним подсела женщина, которая стояла на обочине, и они поехали вместе дальше по указанному адресу. Позже, когда извозчик оглянулся, то увидел, что они совершают акт полового совокупления прямо на ходу в экипаже. Он кашлянул, показав, что он видел, что они делают. Нельзя ли вести себя поскромнее. В ответ на это ими было заявлено о неудобстве и чтобы он ехал потише и поаккуратнее, дорогу выбирал получше. Некоторое время погодя неизвестный мужчина подкрался к нему сзади и сбил его с лошади прямо на землю. После этого он сел сам управлять лошадью, и, хорошенько поддав ей, они на большой скорости уехали в неизвестном направлении. Было заявлено в полицию. Проводилось дознание. Поймали их лишь на второй день. На допросах они признались, что сделали все это ради развлечения».