Рублевская «Троица» и вечная гражданская война
(текст написан 16 мая 2023 года)
Новость о «Троице» настолько меня потрясла, что я в нее просто не поверил. Полез — не без надежды — проверять: уж не копируют ли неискушенные коллеги материал информационного агентства «Панорама», специализирующегося на смешных фейках. Но нет, не смешной и не фейк. Не «Панорама», а Патриархия:
«В ответ на многочисленные просьбы православных верующих Президентом Российской Федерации В.В. Путиным принято решение о возвращении Русской Православной Церкви чудотворной иконы «Троица», написанной преподобным Андреем Рублевым.
По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла чудотворный образ будет выставлен для общенародного поклонения в кафедральном соборном Храме Христа Спасителя г. Москвы в течение года, а затем займет историческое место в Троицком соборе Свято-Троицкой Сергиевой лавры».
Наше все
И хочется что-то сказать — сквозь внятное и оскорбительное осознание собственного бессилия сказать — и не знаешь, с чего начать.
Ну, пожалуй, так: вы вообще в курсе, что поколения русских людей просто не знали, как выглядит рублевская «Троица»? Полутемный храм (Троицкий собор Троице-Сергиевой Лавры, хрупкий, изящнейший, прекрасный), драгоценный оклад… Под окладом, как выяснилось в ходе первой попытки реставрации в начале ХХ века, как минимум три слоя поновлений. То есть ничего от Рублева.
Кстати, она не была в числе самых почитаемых и чудотворной не считалась. Но поскольку достоверно знали, что это Рублев — великий Рублев, прославленный в чине преподобных, — уважали, безусловно. Опять же — главный образ главной русской обители.
И все же, все же… По-настоящему увидели люди эти дивные краски, этот нездешний свет, исходящий от пришедших к Аврааму в гости ангелов, мягкий, теплый, способный навсегда ошеломить, только после второй реставрации, которая началась в 1918 году.
Тут странный парадокс: время для Церкви и церковных памятников было страшное, но именно благодаря этому страшному времени группе настоящих ученых удалось реставрацию начать. Руководил работами граф Юрий Олсуфьев, потом его убили, конечно, он где-то во рвах Бутовского полигона.
Разве не привык человек, для которого словосочетание «русская культура» хоть что-то значит, даже не думать, а чувствовать, что она была всегда? Вот именно такой? Что она — часть чего-то важного в нас, она — навечно в том наборе символов, из которого мы и состоим? Не сочтите за кощунство — но ведь она даже шире культуры в высоком смысле, она — не только в ряду символов, но и в ряду штампов. Что мы такое? Пушкин, Толстой, Достоевский, Чайковский. Водка, матрешка, балалайка. Кремль, ракеты, танки. И Покров на Нерли. И «Троица».
Порядок перечисления, кстати, случаен, нет тут никакой иерархии.
Но она не всегда была такой, представляете себе? У меня эта мысль не хочет укладываться в голове. Она не всегда была такой, но теперь она есть, и ничего с этим уже не поделаешь. Даже если она погибнет, а ведь может и погибнуть.
В старом храме, у нового иконостаса
Я не хочу погружаться в политические споры, желающих, благо, хватает. Обличать — штука нехитрая. Я хочу предложить к размышлению пару тем, которые поважнее для «Севера». И для России, возможно, тоже. Извините за наглость.
И первая касается проблемы реституции церковных ценностей, о которой еще в восьмидесятые годы прошлого века говорили много, но толком ни до чего не договорились. Имеет ли церковь право вернуть себе то, что у нее забрала советская власть? Не спешите с ответом.Тут все непросто, у меня, например, готового ответа нет. Зато есть набор путевых заметок.
Мы с главным редактором «Севера», бывает, путешествуем по старым русским городам. Заходим в древние церкви, и часто — куда как чаще, чем хотелось бы, — в иконостасах видим не старинные иконы, а более или менее жуткий новодел. И вот как-то раз — в городе Киржаче дело было — посетила меня шальная мысль.
В запасниках российских музеев — многие десятки тысяч икон. Большинство из них видели за последние лет этак сто только специалисты (впрочем, я не уверен, что даже специалисты видели их все). На выставки попадают немногие и редко. Остальные — хранятся.
Что за этим словом? Ничего. Отсутствие живой жизни у живого памятника.
Отчего бы не попробовать договориться? Не выпустить их на волю, не вернуть церкви, не заполнить старые иконостасы, изгнав из храмов пластмассовый (иногда — буквально пластмассовый) новодел? Да, конечно, никто не обеспечит им должных условий хранения, но человек, сознательно или случайно зашедший в церковь, столкнется с настоящей красотой, и, может быть, что-то поймет. Про себя, про Бога. Когда-нибудь они погибнут, увы, но разве в запасниках они уже не погибли? Разве для иконы, созданной для того, чтобы на нее смотрели, невозможность быть увиденной — не смерть?
Степень крамольности мысли осознаю. К потокам ненависти готов. А еще — хочу продолжить. Для человека воцерковленного (кстати, да, мы знаем, что их мало, жалкие проценты населения, но не это — предмет сегодняшнего разговора) нет ничего важнее его веры. В его мире икона — инструмент, созданный для храма и выполняющий определенные функции инструмент. И место ему в храме. И его можно подновлять, или заменить другим, если этот совсем износился.
Для светского гуманиста (это такой неприятный тип, изображениями которого пугает своих несчастных сыновей Нед Фландерс в «Симпсонах») нет ничего важнее культуры. В идеале этот бессердечный гуманист изгнал бы верующих из всех храмов, являющихся памятниками архитектуры, а все мало-мальски ценные иконы снес в музеи.
Это, конечно, карикатурные образы, но, по-моему, за ними много истины. Теперь сила — на стороне Церкви, и Церковь, действуя с изяществом парового катка, торопится брать свое. И тут много можно сказать плохого — и про откровенные попытки встроиться в политику, занять вакантную нишу Министерства традиционных ценностей, и про далекие от милосердия речи иерархов, и… И про пленение «Троицы», конечно.
И все это делается с не вовсе пустыми, но немного устаревшими ссылками на опыт столкновения со светскими гуманистами в пыльных шлемах и при маузерах. Хотя наследники тех гуманистов теперь главные богомольцы. На любой праздничной службе — в первом ряду с огроменными свечками.
Невидимая гражданская
Вместо желания договариваться — стремление ухватиться за любую возможность действовать по-диктаторски. Глупо про это, вроде бы, и заикаться, при текущих-то наших бедах, но едва ли не из этого главные наши беды и происходят. Не получаются сдержки и противовесы там, где нормой — гражданская война каждого со всяким, не растут. Не бывает их там, где никто не пытается взглянуть на ситуацию глазами другого.
Конечно, с сильного спрос особый. Церковь, чувствуя силу, забирает свое. Не видя ничего и никого вокруг, не задумываясь даже о том, что «Троица» — для кого-то (рискну сказать, для многих) — больше веры. Она общая. И страх за судьбу ее понятен. Вот почему-то о раке Александра Невского, которую Эрмитаж передал РПЦ (под стыдные оправдания Пиотровского), так сокрушаться не получается. Масштаб другой.
Влиятельный человек Тихон (Шевкунов) уже разъяснил, разумеется: «Икона "Троица" Рублева и рака Александра Невского будут храниться в соответствии с требованиями Третьяковской галереи и Эрмитажа». Пытаюсь представить, как он говорит что-то другое — нет, мол, будем хранить, как захотим, и беречь не станем! Смешно, нелепо.
Однако есть печальный опыт — в прошлом году (не без скандала и не без интриг) «Троицу» уже возили в Лавру, приурочив это все к празднованию 600-летия со дня обретения мощей святого Сергия. После этой поездки за иконой пришлось наблюдать несколько месяцев, ее даже выставлять не решались. Дорога для старой доски — уже почти смерть. А в храме, хоть и за стеклом, — где всегда почти толпы паломников, и свечи, и бесконечная очередь к сергиевой раке?
Есть, что возвращать, есть, о чем договариваться и разговаривать, но «Троица» — она одна, она совсем особенная, и если существует хоть малейший риск для сохранности главного шедевра древнерусской иконописи, чего ради рисковать? Или очередь к раке иссякла? Ведь нет, не иссякла, стояли, знаем. Печально смотреть, как Церковь сейчас пытается выиграть эту вечную и невидимую гражданскую войну. Им там, среди нынешнего церковного начальства кажется, видимо, что они могут. Но ее вообще нельзя выиграть, можно только остановить.