Замерзал ямщик…
Подлинная история одного популярного романса. Жизнь и смерть крепостного поэта Ивана Макарова.
Сразу оговоримся — нет, речь пойдет не о песне «Степь да степь кругом». Но и ту печальную песню, от которой сегодня оттолкнемся, чтобы рассказать о несчастливой судьбе простого и талантливого человека, вы тоже безусловно знаете. Песня известная, а вот история, которая за ней прячется, уже не такая известная.
Однозвучно гремит колокольчик,
Сколько грусти в той песни унылой,
Сколько чувства в напеве одном,
Что в груди моей хладной остылой
Однозвучно гремит колокольчик,
Романс очень популярный. Музыка — известного в свое время композитора Александра Гурилева, выходца из крепостных. Известность, впрочем, Гурилеву не помогла, жил он тяжело и бедно, а умер вовсе в нищете, парализованным и потерявшим рассудок. Но мы сегодня не про музыку, мы про слова. Вернее, про автора слов — поэта-самоучку Ивана Макарова.
Сибирь, конвой и кандалы
Кстати, да, слова. Текст стихотворения впервые был опубликован в журнале «Пантеон», который издавал Федор Кони, отец знаменитого впоследствии либерального прокурора, общественного деятеля и мемуариста, но перед публикацией над ним поработали редакторы. Причесали слегка и убрали местный колорит. В оригинале все немного по-другому. Первая строфа — без изменений, во второй не «в груди моей», а «в душе его» — речь ведется не от первого лица. В приглаженном варианте ямщик и лирический герой — разные люди, обратите внимание. Ямщик поет, герой, благородный путник, думает о чем-то о своем под ямщицкую песню.
В исходном тексте далее все менее искусно, начинаются проблемы и с размером, и с рифмой, зато возникает совершенно неожиданный, оставшийся неизвестным для поклонников салонного романса контекст:
Слышен звон кандалов, а дорога -
Почему Сибирь, зачем кандалы, откуда конвой, что такое Сива? Что ж, давайте разбираться.
Беглый солдат
Иван Иванович Макаров родился 1820-м или в 1821 году в селе Сива, принадлежавшем Александру Всеволжскому, в тогдашней Пермской губернии. Всеволжские — люди в русской истории заметные. Отставной гвардеец Всеволод Андреевич — «Петербургский Крез», богач, кутила и театрал. Но также — предприниматель, основатель нескольких заводов, профинансировавший, кстати, постройку первого русского парохода на Каме. Вернее, даже двух. И первый пассажир одного из этих двух пароходов. Младший сын его, Никита, — учредитель общества «Зеленая лампа», собственно, члены общества в его петербургской квартире и собирались. Юный Пушкин часто бывал там, и в советские годы исследователи пытались нас убедить, будто «Зеленая лампа» — едва ли не революционный кружок. Но, похоже, это все-таки было товарищеское собрание прожигателей жизни, которых интересовали театр, шампанское, стихи и разврат. Старший сын «Креза», Александр, герой войны Двенадцатого года, тоже, кстати, состоял в членах «Зеленой лампы». Но это — 1819–20 годы, а в сороковых Александр Всеволодович проживал в пермских имениях. И помимо прочего смущал своих богомольных крепостных пристрастием к отборной матерной брани. Армейская закалка все-таки.
Итак, Сива — село, Чугайка — барская усадьба (некоторые, впрочем, пишут, что это название какой-то особенно красивой поляны в лесу неподалеку от села), там сейчас природный парк, а Иван Макаров — крепостной Александра Всеволжского. Старший сын в большой крестьянской семье — 12 братьев, правда, выжили только три. Грамотный — выучился при церкви у дьякона. И склонный с юности к писанию стихов, что на судьбе его сказалось не лучшим образом. Макаров сочинил эпиграмму на грозного барина:
По-медвежьи шумит Всеволжский,
Не особенно искусно, конечно, и даже не особенно остроумно сложено, но и этого хватило, чтобы барин обиделся. Всеволжский сдал Макарова в солдаты. Случилось это то ли в 1842-м, то ли в 1843 году. Как служил, не знаем, но получив с родины известие о тяжелой болезни матери и смерти двух братьев, бежал со службы в Сиву — помогать семье. Поймали, конечно.
Ямщик при каторжных
Встал вопрос о том, как наказать дезертира. Варианты были разные, но кончилось тем, что Макарова приписали ямщиком к пермскому пересыльному замку.
Через Пермь шли по этапу партии ссыльных и каторжных — дальше, за Урал. В губернском городе делали привал — и для осужденных, и для конвоя. Останавливались в пересыльном замке — небольшом каменном здании. Этап от привала до привала сопровождали ямщики — зимой на санях, а летом в телегах везли нехитрый скарб государственных преступников, а также тех, кто сам идти уже не мог. Ямщицкая работа — страшная: морозы зимой суровые, и ямщики часто гибли. Каторжники, разумеется, гибли тоже и гибли чаще: у ямщика все-таки была возможность справить себе теплую одежду. Но, в общем, понятно, почему это было для Макарова наказанием.
Вот и разобрались, откуда в оригинальном тексте знаменитого романса Сибирь, кандалы и конвой. Это просто реалии тяжелой работы поэта-самоучки.
Как мы помним, ямщик, герой его самого знаменитого произведения, «замолк навсегда» под «хриплые крики конвоя», сопровождая этап. Строки оказались пророческими: именно так и закончилась жизнь Ивана Макарова. В феврале 1852 года он замерз в Верхнем Суксуне.
Да, отец Макарова тоже был ямщиком (не при каторжных, при барских надобностях) и погиб так же. Но раньше, еще до того, как сына сдали в солдаты.
За пазухой у погибшего нашли тетрадку со стихами. Кое-что напечатали, причесав: история ведь трогательная, столичная публика такие истории любит, да и к неуклюжим стихам людей из народа модные литераторы всегда проявляли интерес (не без некоторого, конечно, снобизма).
Кстати, есть еще один романс Гурилева на стихи Макарова, может быть, доводилось слышать:
Что прошептать ей должно вслед
В ночи тебе, мой друг прекрасный,
И может быть, в ночном молчанье,
Впрочем, этот романс сейчас известен не особенно.
В бывшем пересыльном замке теперь — Театр кукол. Отправной точкой для этих разысканий как раз и стала заметка о кукольном театре в книге исследовательницы Е.Спешиловой «Старая Пермь» (Пермь, «Курсив», 1999). Между прочим, книгу мне подарил Всеволод Олегович Емелин, большой русский поэт, который, по счастью, не в ямщиках. Трудится подсобным рабочим в одном из московских храмов.