Как это делалось в России. Государь император и его верные министры на фронтах борьбы с крамолой и порнографией
Запрещенный Вольтер и дозволенный Боборыкин.
Сегодня хочется рассказать одну историю, связанную с запретом книг в царствование Александра Второго, государя-освободителя, и в царствование сына его — Александра Третьего, государя-миротворца.
Государь-освободитель не только отменил крепостное право и взялся за реформы в разных сферах. Он еще и ослабил существенно цензурный гнет. Ослабить-то ослабил, но и чиновники, и верные царские министры, и даже сам царь — все, в общем, здравомыслящие люди печалились: очень их тянуло запрещать и то, что по новым (их же) законам запрещать уже не очень получалось.
Изобретались разные способы разбираться с книгами, напечатанными без предварительной цензуры. Например, такой, совершенно удивительный — сейчас поймете, почему. Императорским повелением в 1872 году в цензоров превратились все министры, весь кабинет («комитет», как тогда говорили). Среди прочих обязанностей у министров появилась еще одна — читать подозрительные книги и решать, можно ли пускать их в продажу.
Министр над книгой
Работало это так: министр внутренних дел выявлял книгу, которая представлялась ему опасной. После чего должен был составить справку, в которой указывалось, что именно его смутило. Справка эта, а также экземпляры книги высылались всем прочим министрам. Министрам следовало прочесть книгу, обсудить, принять решение о запрете или не-запрете и обосновать его, написав короткую аннотацию. Если к единому мнению прийти не удавалось, обращались к государю — книгу посылали императору, он ее читал и единолично определял ее судьбу.
Сохранился обширный список книг, которые министры читали и обсуждали в течение 19 лет — с 1872-го по 1891 год. Сохранились и аннотации — очень своеобразная литературная критика от высших чиновников Империи. Дальше будут особенно яркие примеры, а пока — пару слов о том, как эти аннотации стали достоянием публики.
«Север» уже вспоминал о журнале Петра Струве «Освобождение» — в связи с грустной историей Ивана Калашникова, политического ссыльного, который покончил с собой, потому что других способов сохранить человеческое достоинство и выразить протест против полицейского произвола у него не осталось.
Материалы по делу Калашникова были опубликованы в одной из «Книжек освобождения» — это приложение к влиятельнейшему неподцензурному журналу, который Струве издавал за границей в начале ХХ века. Там же, в первой «Книжке освобождения» были опубликованы и плоды цензорских трудов членов комитета министров. Сотрудники Струве славились своим умением добывать документы, которые никто придавать огласке не собирался.
Вольтер, Гоббс, Шопенгауэр
Итак, что же они читали, что и по каким причинам запрещали? Вот несколько выписок, которые дают возможность составить представление и о круге министерского чтения, и о работе министерской мысли.
Начнем с простого и понятного: Фердинанд Лассаль, Сочинения в двух томах. Немецкий социал-демократ русским министрам не понравился, что не удивительно. Рецензия: «Кощунственное порицание христианской веры, нападки на принцип собственности и осуждение принципа монархической власти». Вердикт по книге: «Воспрещена к выпуску в свет».
Вот любопытнее: министры читают седьмой номер популярного литературного журнала «Беседа». Их внимание привлекает статья «Учебные испытания гимназистов в 1872 году». Об этом гнусном пасквиле министры сочиняют целый небольшой трактат, в котором, в частности, говорится: «…означенная статья <…> выходя из границ спокойного и дозволенного законом обсуждения распубликованных правительственных мер, содержит в себе полное порицание, в весьма резких и крайне неприличных выражениях, как общего характера деятельности чинов ведомства Министерства народного просвещения, так и, в особенности, способа применения нового устава гимназического курса». Здесь же министры — сами себе, что странно, — объясняют, чем вообще занимаются, ссылаясь на закон, превративший их в цензоров: «…закон этот издан с исключительною целью положить предел беспрепятственному распространению в публике таких сочинений, которые, не заключая в себе прямого нарушения какой-либо статьи карательного законодательства, наполнены опасными лжеучениями, стремящимися ниспровергнуть священные истины религии, извратить понятия о нравственности и поколебать коренные основы государственного и общественного порядка».
Красиво излагают, душители свобод. Наши нынешние едва ли так смогли бы, далеко им до великих предков. В общем, «Беседе» тоже не повезло.
Вольтер, «Философия истории». Тут всего только строчка — «Глумление над признаваемыми христианскою церковью истинами и опровержение Св. Писания». Запретить!
Во все века доставалось французскому остроумцу.
Вообще, судя по всему, министр внутренних дел был увлеченным читателем. Коллегам для разбора он слал все — опасные статьи о положении рабочего класса, модные переводные брошюры, мемуары, биографии, романы и даже «Левиафан» Томаса Гоббса. Гоббса, кстати, министры не решились ни наказать, ни помиловать, и отправили книгу на рассмотрение Духовной цензуре (это специальное ведомство занималось просмотром богословских сочинений, а уж как англичанин попал в богословы — даже и гадать не станем).
Сборник «Исследования по текущим вопросам». Интересный, судя по всему: «Извращение исторических фактов с целью возбудить недоверие и ненависть к существующим формам правления и даже к христианству». Универсальная формула, нынешним запретителям на заметку.
Вот тоже вполне годная и для наших дней характеристика — на книгу «Женское дело в Америке» С. Шашкова: «Косвенное порицание монархического принципа, ослабление начал семейного союза и пропаганда идей, несогласных с нашим общественным и государственным строем». Сюда же, в рифму: «Гигиена любви. Соч. П. Мантегаццы, перевод с французского»: «Вследствие содержащихся в изобилии цинических описаний, причем помещенные в ней рецепты могут быть источником различных страданий, <…> воспрещена к выпуску».
И наконец мое любимое, это о подборке фрагментов из сочинений Шопенгауэра: «Находя, что выборки эти, представляя целый ряд мыслей самого мрачного пессимизма, безверия и отрицания всех основ нравственности, могут произвести весьма гибельное влияние на неопытные умы», — запретить.
Я Шопенгауэра читал и хочу вам сказать, что министры все правильно поняли.
История с порнографией
Но не всегда министрам удавалось договориться. Серьезные споры вызвал, например, роман бульварного сочинителя Боборыкина, имевшего у современников репутацию едва ли не порнографа (по нашим меркам — ни на чем не основанную репутацию).
Шесть членов кабинета защищали его книгу «Жертва вечерняя», доказывая, что книга «принадлежит к числу тех произведений печати, которые, составляя лишь подражание легкой французской литературе, не имеют сами по себе особого значения. В основании романа нет решительно никакой ни антисоциальной, ни даже какой бы то ни было политической цели, а по характеру содержания своего и способу изложения некоторых сцен, признаваемых Управляющим Министерством внутренних дел безнравственными, роман этот стоит на одинаковой степени нравственного значения с весьма многими беллетристическими произведениями печати и театральными пьесами современной литературы и не превосходит в этом отношении встречающихся подобных описаний в сочинениях даже и первоклассных романистов и драматургов всех времен и народов».
Шесть министров и глава правительства, напротив, считали, что содержание романа «крайне безнравственно как по циническому изложению отдельных сцен, так и по общему направлению своему, составляющему как бы протест против общественных условий, в коих находится женщина, принадлежащая, по положению своему, к современному светскому обществу».
В общем, Боборыкин — это вам не Шопенгауэр и не Вольтер, тут думать надо! Книгу вместе с докладом о разногласиях министров отправили государю императору. Александр Второй роман прочел и прислал свой отзыв: «Хотя Я и нахожу роман этот в высшей степени неприличным и безнравственным, но считаю запрещение его неудобным, ибо оно обратило бы еще большее на него внимание публики, так как первое его издание уже находится, к сожалению, в обращении».
P.S. Интересно представить себе наших нынешних начальников за такой вот работой. Нет, конечно, уверенности, что все они грамотные, но некоторые точно читать умеют. Я не верю, что книги могут человека улучшить, но уж кругозор-то наверняка расширили бы. Особых поводов надеяться на перемены к лучшему у нас с вами нет, вдруг хоть это бы помогло.
Цензура-то ведь все равно уже есть, книги запрещают, изымают из магазинов и библиотек, пожалуй, и до костров на площадях недалеко. Так отчего бы и не обязать высоких руководителей читать перед запретом вредные книжки?