Моя маленькая Россия. Ода одному поселку
Поселок Ермишь Рязанской области. Обыкновенное русское место, где я провел первые девять лет своей жизни.
Это последняя глава из новой книги Ивана Давыдова «Выбранные места», которая только что вышла в издательстве ОГИ
И в предыдущих наших разговорах ничего особенно важного, конечно, не было, а уж этот – и вовсе не обязательный. В поселок, о котором пойдет сейчас речь, вы едва ли когда-нибудь попадете, и больше того – я вас не призываю его посетить. А вот для меня, наверное, и нет дороже на свете места. Правда, это все не про тот поселок, который есть, а про тот, который был, и который остался, но – внутри меня. Не про место, а про время. Про детство.
Я родился и первые девять лет своей жизни прожил в Рязанской области, в рабочем поселке Ермишь. Это как раз земли, которые великие князья давали в удел татарам, выезжавшим из Казани на русскую службу. Вокруг – маленькие городки, у которых в именах прячутся татарские ханы. Касимов, рассказывали мне взрослые, достался Касиму, Кадом – Кадыму (последнее, кстати, неправда – никакого Кадыма никогда не существовало, Кадом так назывался еще в XIII веке, и подарил его великий князь Василий Темный не выдуманному Кадыму, а все тому же Каисму, вполне реальному). И про Ермишь тоже рассказывали, что история здесь похожая. Был, якобы, хан ЕрмИшь, решивший, что на московской службе корма больше, вот и… Но нет, не было такого хана. До XVIII века село называлось Аносово – по имени хозяев, дворян Аносовых, и почему его в XVIII веке назвали так красиво и так странно, я, честно говоря, не знаю.
Ну, вернее, через поселок протекает река Ермишь, имя это явно старше, чем поселения русских в здешних краях, оно финно-угорское, но точное значение его теперь ученым неизвестно.
До 1923 года это была Тамбовская губерния. В 23-м, когда Тамбовскую губернию раздербанили в отместку за крестьянское восстание, стала Рязанской областью. Вернее, если уж быть совсем буквоедом, - сначала Рязанским округом Московской области, а потом, в 1937-м, - Рязанской областью. В конце XIX века в селе было шесть тысяч жителей. Когда я родился – около пяти. Сейчас меньше четырех.
Девять лет (плюс, конечно, каникулы у бабушки) - это много. Я не знаю, что рассказать. Это ведь история про любовь, о любви, говорить, во-первых, неловко, а во-вторых, непонятно, что в твоей любви может быть интересно другим.
Есть старые фотографии. Есть семейные истории. Прадедушка Василий, говорят, человек веселый и пьющий, и, что при таких характеристиках естественно, а также важно для понимания дальнейшего, бедный, - то ли избил, то ли обидел местного чина НКВД. Попал под раскулачивание, хотя взять у него было нечего.
И вот его сын, а мой дедушка, Виктор… Тут требуется объяснение. Мой дед Виктор обладал своеобразным талантом. Брал лист бумаги, ножницы, и без всяких приготовлений, без рисунка вырезал силуэт лошади. Это с детства. Эти бумажные лошадки были его единственными игрушками. Когда пришли раскулачивать, он спросил свою маму, мою прабабку, кто это, зачем. – Коровку возьмут, лошадку, - ответила она. И он побежал прятать своих бумажных лошадок. Больше у него ничего не было.
Много у меня было его лошадок, много он их для меня вырезал. Все потерялись. А все равно, наверное, где-то скачут. Вместо луга заливного у них – моя память.
Прадедушка бежал из лагеря, прабабка написала ему справку об освобождении, макнула в сургуч разогретый пятак с гербом Советского Союза, - так получилась печать. В селе не удивились его возвращению. «Мы знали, что ты не виноват ни в чем», - сказали те же люди, которые его сначала раскулачили, а потом посадили.
Это семейная легенда, не все в ней однозначно сходится с историческими фактами, но так мне ее рассказывали. Кстати, легенда недавно обросла новыми подробностями. Напротив дома прадеда, через дорогу, была пекарня и при пекарне – маленький колбасный цех. И одна старушка поведала моей родственнице, тоже немолодой, что ей в семье рассказывали, будто прадеда моего раскулачили за то, что он прорыл от своего дома до колбасного цеха подземный ход и крал колбасу. Родственница эту историю пересказала моей маме, мама – мне, а пока пересказывала – сокрушалась, что мой прадед, а ее дед на самом деле колбасу не воровал. Очень уж, - говорила, - вкусная она была, эта колбаса. Ни подтвердить, ни опровергнуть не могу – в мое время, в эпоху развитого социализма, никакой колбасы в поселке не было. Везли ее – как редкий и дорогой подарок – даже не из Рязани, а из Москвы. В Рязани колбасы не было тоже.
Да, и потом варили в эмалированной кастрюльке. Как в столовой города Вязники.
Трудно вести связный разговор, трудно выстраивать историю. Это ведь про детство. Начинаешь думать, странные всплывают воспоминания. В центре Ермиши тоже была столовая – бывший барский дом, деревянный, но с претензиями на архитектуру – портик, колонны. В столовой продавали, помимо прочего, котлеты. Хотя стоп, про страсть свою к этим котлетам, которые делали в основном из хлеба, я уже рассказывал, к чему повторяться.
Был пруд. Тут нужен исторический экскурс. В XVIII веке там построили чугуноплавильный завод. При заводе, как и положено, был пруд. Запрудили реку, получился пруд. Завод закрылся в конце XIX века, а пруд остался. Громадный. Километра два шириной, и четыре – в длину.
Мысли скачут, хотел про себя, но расскажу про дедушку. Про другого, не про Виктора, про Ивана, Ивана Федоровича Давыдова, героя-фронтовика и местного интеллектуала, он был главредом ермишинской газеты и даже напечатал одну какую-то статью в «Правде». Еще писал не особенно выдающиеся стихи. Меня в честь него назвали, хотя мы разминулись, он умер за месяц до моего рождения.
Так вот, дед Иван решил однажды, выпив, переплыть пруд. И переплыл. Но в процессе с него слетели в воде трусы. А прочая одежда осталась на том берегу, с которого начался заплыв. И он спокойно, с достоинством, через половину поселка пошел домой абсолютно голым. Произвел, говорят, фурор.
Ну да, про себя. У меня была там подружка, соседка. Наташка. Мы с ней убежали однажды из дому. Обошли всю округу, довели бабушек-дедушек почти до инфаркта, но главное в другом (хотя бабушек и дедушек теперь жалко, да и стыдно перед ними, и вечная им память). Мы спустились с насыпи к пруду, солнце сквозь деревья, на дне – красивые мелкие камушки. Я потом много раз пытался их найти, спускался к пруду, и камни-то были, но увидеть их именно так, как чудо, как самую красивую на свете вещь, у меня больше не получилось.
Был еще лес. Вокруг – громадный лес. Грибы. Про грибы – куча отдельных историй, это особая моя страсть. Однажды – лет, наверное, в 12, я в лесу заблудился. Шел несколько часов, ушел в Мордовию. Это не так уж далеко. Вышел из лесу у заброшенной деревни с удивительным именем Прундас. Я там бывал и прежде по каким-то делам вместе с дедушкой. Сориентировался, двинулся обратно уже по дороге. На половине пути встретил дедушку, который шел меня искать. Не знаю, как он почувствовал, в какую сторону уйти. Я думал, он меня убьет, но он только обогатил необычайно мой словарный запас. Ругался, в общем.
Но тут вот что важно. Прундас стоял на пригорке. Пригорок порос деревьями. И спускаясь к дороге я видел дуб – какой-то просто невероятный дуб. Высоченный, толстенный, который, наверное, помнил тех самых казанских царевичей, бежавших к русской кормушке.
Пока мои родители не бежали, как те царевичи, в поисках лучшей доли в сторону столиц, мы жили на территории больничного комплекса. У меня мама – врач. Наш дом выходил крыльцом на поле, за полем было кладбище. Кладбище никогда меня особенно не пугало. Мы там играли. Мне всегда казалось, что строчки у Клюева – «Есть две страны, одна больница, другая кладбище», описывают не страх пожилого человека перед неизбежным, а географию моего детства.
Потом на кладбище стали появляться знакомые. То есть не просто могилы, а могилы людей, которых я знал. Двоюродная сестра моей мамы вышла замуж за армянина. Умерла молодой, рак. Захотела, чтобы ее похоронили в Ермиши. И вот приехал огромный какой-то табор, десятки невиданных смуглых людей. Они построили для моей тети целый мавзолей на нашем скромном кладбище. Гранитные колонны, навес, мраморный памятник.
Это одна из тамошних достопримечательностей. Еще одна – могила лучшего моего друга Михи. Миха в начале девяностых выбрал путь воина, то есть стал бандитом. Его ожидаемо убили. И братва возвела на родине героя монумент – гранитная плита, Миха изображен в полный рост, в кожаной куртке, с ключами от мерседеса в руке. И долго поселяне ходили на этот памятник любоваться. Но потом отец героя, больничный хирург, памятник сломал и вместо него поставил обычную скромную плиту с фотографией. Не любил он почему-то этот памятник.
Подумаешь про смерть, и сразу вспомнишь вот что. Позже, читая книжки этнографов и антропологов, я не раз испытывал радость узнавания. Или не радость. Причем тут радость? Люди вокруг меня жили одновременно и в советском модерне, и где-то там, в XVII веке, когда Ермишь была основана. Ну, или впервые упомянута в разрядных книгах. Я, конечно, и сам такой же. А смерть тут вот при чем – вокруг смерти больше всего ритуалов, и они – самые живучие. От занавешенных зеркал до обязательного набора поминальных блюд.
Собственно, там ведь ничего и не происходит века как раз с XVII. Однажды наткнулся на упоминание родины в новостях. На одном из полей появились загадочные круги, или нет, не круги, а яма правильной цилиндрической формы, и вот корреспондент то ли «Аргументов», то ли «Комсомолки», не помню, отправился яму изучать. И описал, как мой двоюродный брат везет его на мотоцикле по бескрайним просторам рязанщины. Описал, разумеется, скверно, но мою семью, тем не менее, прославил.
Все почти мои там умерли, и я долго не приезжал туда. Видел фотографии. Разруха, хотя местами, - следы персональных чьих-то успехов. Типовые особнячки, домики, обитые сайдингом. Такие получаются никакие дома. Дома без лиц. Но в них удобнее, наверное. В столовой теперь пивная, кинотеатр, куда мы пробирались на сеансы «детям до шестнадцати», закрылся. Его не просто закрыли, а зачем-то раскурочили, выломали ряды кресел с откидывающимися сиденьями, и побросали тут же. Книжный магазин закрылся. Видимо, это общая для всей малой России судьба. Новости от старших родственников – только про тех, кто умер на неделе. Но я уже и не могу вспомнить этих людей. Фамилии помню, иногда дома, лица не помню.
Потом, после двадцатилетнего перерыва, добрался. Посмотрел на дом, где когда-то рос. Добрался и до больницы. Больницу, оказывается, ликвидировали. Больных теперь возят в соседний райцентр. И все стало каким-то маленьким, что ли. Улицы, казавшиеся бесконечными, ужались. Только сосны выросли. Сразу за бабушкиным огородом начинался сосновый лес. Я любил там гулять. И снова пошел туда гулять. И мы с соснами не сразу друг друга узнали: вот они за двадцать лет вытянулись, вымахали, превратились в солидные деревья. Или нет, еще кладбище разрослось. Кладбище разрослось настолько, что на старом мертвым стало тесно, и для новых мертвых открыли еще одно кладбище, не у больницы, а за прудом, на высоком песчаном берегу.
К пруду, конечно, тоже спустился. Нет моих камней. Другие какие-то есть, но они обыкновенные. Они не те.
Что ж еще? Ах, да, кинотеатр. Кинотеатр начинался как раз с запаха этих сидений, которые теперь выломали, обитых, видимо, дерматином, и с пенопластовых букв на стене – «из всех искусств для нас важнейшим» и так далее. Видите, невозможно остановиться, а ведь там еще были разные скверы, специальные места, безумные гонки на велосипедах, несколько старых, какими-то мелкими купцами до революции построенных каменных домов, речка, бучило, - не буду даже объяснять, что это. Библиотека, школа, овраги, родники. Все, извините, я умолкаю.
Но ведь это оно, наверное, и есть – то, что ищешь, скитаясь по родине. То, о чем я на самом деле пытался вам рассказать. В себе ищешь или вокруг. Прошлое или будущее. Разницы на самом деле нет.