Разочарованный странник. Жизнь русского крестьянина Ивана Юрова
История крестьянина, который всю жизнь страстно искал справедливости, но так и не нашел.
«Младенчества своего я, конечно, не помню, поэтому о нем будет кой-где упомянуто со слов матери. Она рассказывала мне, что родила меня в хлеву». Это — начало одной по-настоящему редкой книги.
Люди без голоса
У нашего выдающегося медиевиста Арона Яковлевича Гуревича есть знаменитая работа — «Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства». Гуревич обращает внимание на очевидную вроде бы вещь, о которой не всякий увлеченный историей человек умудряется подумать: все, что мы знаем о европейском средневековье, нам рассказали представители элиты — ученые монахи, придворные, иногда — образованные горожане. Их тексты очаровывали романтиков и до сих пор очаровывают нас — хотя бы опосредованно, через фэнтези, где рыцари, закованные в тяжелые доспехи, сражаются с драконами или с орками. Их мир — мир турниров, балов, куртуазной любви, напряженных духовных исканий… Но не они — живая плоть настоящего средневековья. Тексты, которые сочиняли хозяева жизни, мало внимания уделяли тем, кто, собственно, и позволял им существовать: серым, неграмотным, невидимым крестьянам. Возделывавшим землю и ложившимся в землю поколение за поколением, не оставляя следа в роскошных манускриптах.
Во второй половине ХХ века среди историков стало настоящей модой пытаться реконструировать представления «безмолвствующего большинства» (и советский ученый Гуревич здесь вполне на уровне). Иногда случались удачи или даже чудеса: замечательный французский исследователь Эммануэль Ле Руа Ладюри, например, нашел материалы следствия, которое представители официальной церкви, искоренявшие катарскую ересь, вели в маленькой французской деревне в конце XIII века. Крестьяне рассказывали о своих диковинных верованиях, взглядах на устройство мира, а заодно — и о разных обыденных мелочах. Судьба многих из них оказалась печальной, конечно, зато в 1975 году появилась на свет книга Ладюри «Монтайю, окситанская деревня», позволяющая понять, как и о чем думали самые обыкновенные средневековые поселяне. Кстати, она еще и написана прекрасно (и в 2001-м переведена на русский язык).
Для русской культуры те же проблемы оставались актуальными и в XIX, и даже в начале ХХ века: не будем забывать, что Пушкин, отец нашей современной литературы, был, попросту говоря, рабовладельцем. Своим рабам он, конечно, сочувствовал, но цивилизационный разрыв между верхушкой общества и крестьянским миром был громадным. Возможно, непреодолимым. Столичные литераторы охотно носились с «выходцем из народа» Алексеем Кольцовым (который, впрочем, происходил из купцов, а вовсе не из крестьян), но не забывали, что перед ними — диковинка, и что он им никак не ровня.
И после отмены крепостного права ситуация не так уж сильно изменилась. Мы довольно плохо представляем себе, как и о чем думали тогда русские крестьяне, то есть абсолютное большинство населения страны. Главный источник знания об истории для нас — текст, а крестьяне редко писали обширные тексты. Находились у них почему-то дела понасущней.
Кое-что, разумеется, все-таки осталось. «Север» обязательно расскажет как-нибудь о переписке тюменских крестьян Жернаковых, охватывающей несколько десятилетий, изданной и хорошо исследованной. Это, кстати, история успеха: дети полунищего пьяницы не только вышли в люди, но и смогли создать вполне преуспевающую пароходную компанию. А вот сегодняшний наш герой никакого успеха в жизни не добился. Зато подробно и даже красиво свою жизнь описал. «История моей жизни» — так вот, без всяких претензий и назвал свой труд крестьянин из глухой деревни под Вологдой Иван Юров.
Скандалист и бродяга
Юров родился в середине 80-х годов XIX века. В хлеву, как отмечено выше, в деревне Норово (в наше время — Нюксенский район Вологодской области, население по данным переписи 2002 года — 15 человек; теперь, возможно, и вовсе никто не живет там). В обыкновенной крестьянской семье. Рано выучился читать — и это, пожалуй, многое в его жизни определило и многое сломало. «Меньше знаешь — крепче спишь», говорит наш мудрый народ, а священное писание напоминает сомневающимся, что во многом знании много скорби.
Постоянная тяга к знанию — нет, даже не так, к истине — один из лейтмотивов повествования. Может быть, это тоже от детских впечатлений: читал он поначалу, конечно, те книги, которые мог достать в церкви. Дешевенькие издания житий святых для народа, часословы… В религии, впрочем, довольно рано разочаровался и смущал односельчан демонстративным атеизмом. С богомольными людьми любил поспорить, попов корил за пьянство и неграмотность.
Тяжелый труд — с самого детства. Увечье: поврежденная на лесозаготовках нога. Постоянные конфликты с отцом — человеком тяжелым, властным, склонным к самодурству. Раннее знакомство с запрещенной литературой, и почти религиозная вера, вытеснившая веру в бога, — вера в грядущее торжество справедливости для тех, кто трудится.
Человек беспокойный — лет в 17 бежит из дома, абы куда, на заработки, за красивой жизнью (видел приезжавших на побывку из города: праздных, сытых, шикарно по деревенским меркам одетых; верил, что в городе для всех — жизнь легкая и достаточная). Скитания, нищета, случайные заработки. То он половой в провинциальной чайной, то санитар в столичном петербургском госпитале. Вечно голодный и вечно озлобленный на несправедливость мира. С горячим сочувствием к таким же, как он, — несчастным и бедным.
Возвращался в родные места, снова бежал. Успел побывать в тюрьме (не за политику, за кражу бревен, хотя мог бы и за политику — случалось ему разносить по деревням революционные прокламации и читать их неграмотным мужикам). В Первую мировую попал на фронт, потом — в немецкий плен.
И после революции не было ему покоя: вожделенного царства трудящихся не случилось, нищета, голод и несправедливость остались. Юров занимал разные должности (иногда даже хлебные и начальственные), но нигде не уживался, рвался обличать — рвачей-начальников, неумех, присланных из города поднимать колхозы… Создал коммуну, но не смог зажечь односельчан своим энтузиазмом, вступил в другую коммуну, но обнаружил, что там — нищета и лень, а еще — голод и вши. Любимая его маленькая дочка погибла от болезни, потому что в детском саду при коммуне никто за детьми не следил и никакой медицинской помощи тоже не было.
И все время метался по стране, словно бы запутывая следы. Личная жизнь у него, кстати, тоже вышла довольно запутанной.
Отдельный, специальный объект ненависти Ивана Юрова — толстые люди. Они словно бы воплощали для него всю неправильность мира. Он не скупился на эпитеты, описывая «зажиревших жен» богатых мужиков; был глубоко потрясен, увидев в Германии рабочую демонстрацию, в рядах которой шли буржуа — «с животами, как у стельной коровы вымя». И по-настоящему оскорблен, обнаружив, что среди советских ответственных работников тоже попадаются толстые люди.
История личного краха
Замечательный современный поэт Всеволод Емелин, тоже очарованный историей разочарованного странника, отметил, что зачин у повествования Юрова евангельский (мотив рождения в хлеву), а развитие — житийное. Это не так, пожалуй. Беспокойный писатель ненавидит себя сильнее даже, чем жирных. Часто сваливается в самообличения, рассказывая, как в припадках ярости бил жену и детей, и как после каялся, как не мог себя простить…
Он — человек-память: то, в каких подробностях простой крестьянин, нигде, кроме начальной школы, не учившийся, воспроизводит мельчайшие детали случавшихся с ним событий, поражает. Высказывались даже предположения, что «История» Юрова — фальсификация, что не мог серый мужик так все запомнить и так описать. Но именно эта въедливость очевидца и убеждает — нет, перед нами подлинная автобиография. Какой фальсификатор смог бы утрамбовать в текст все эти бесконечные перечисления людей, мест, советских учреждений с немыслимыми названиями? Это надо было сначала пережить.
Юров пережил — и осознал свою жизнь как историю краха, историю крушения мечты. Трудящиеся и в государстве трудящихся жили тяжело (а в Москве, где он однажды оказался, ненавистные толстяки с разряженными любовницами платили по десять рублей за билет в театр — совсем как при старом режиме). Любимый сын вырос скучным мещанином, еще один, прижитый с любовницей, сделался уголовником и сгинул. Ни истребление кулаков, которое Юрова не смутило, ни индустриализация, на стройках которой он тоже успел побывать, — ничто не принесло простому человеку счастья.
Юрову уж точно не принесло. Прожил он долго, умер в середине шестидесятых (а жизнь свою успел описать до 1935-го). Сын (не тот, который раздражал отца и превратился в преуспевающего советского мещанина, тот после войны калекой доживал жизнь в Ленинграде, другой) пытался в семидесятые издать записки отца, и не мог понять, почему ему отказывают.
Союзу ни к чему были эти воспоминания человека, который всю жизнь куда-то брел. Брел из Лескова в Платонова, так бы я, пожалуй, сказал. Зато в России вышло уже два издания в рыбинском издательстве «Медиарост» — в 2017 году отдельной книгой, в 2023-м — в составе сборника, куда вошла еще одна крестьянская книга, «Записки пойменного жителя» Павла Зайцева, рассказ о жизни затопленной Мологи.
К прочтению рекомендую — у Юрова очевидный, хоть и не ограненный литературный талант. Но еще его книга — это способ по-новому взглянуть на страшный русский ХХ век. Сколько их тогда, таких — вырвалось из отупляющей обыденности крестьянского существования, рванулось к знаниям, к мечте, к новому и небывалому, — иногда круша все на своем пути, а иногда — ломая собственную жизнь? Есть за этим тень неслучившейся истории, особого мира, который мог бы возникнуть, но не возник. Переживших коллективизацию съела война, русская крестьянская цивилизация исчезла.
На похожие мысли натыкались мы уже, рассказывая историю крестьянского мальчика Ивана Хрипунова, который навсегда остался в 1941-м.
Да, кстати, важное забыл: за всю взрослую жизнь досыта поесть Ивану Юрову удалось один раз. Случайно, в немецком плену.