«Женщины развращены, храмы забиты идолами»
Английский поэт в Москве времен Ивана Грозного
Мой Паркер, бумага, перо и чернила были изобретены, чтобы писать.
А свободные руки, у которых нет занятий, – писать письма.
Мысль красивая, а еще, благодаря тому, что мысль эта однажды пришла в голову путешественнику, скучавшему в Москве, у нас теперь есть довольно оригинальное описание русских нравов и обычаев середины XVI века.
1568 год. Англичане уже активно торгуют с Московией, пользуясь благосклонностью грозного царя Ивана. Но хотят, конечно, большего, хотят новых и новых привилегий. Чтобы их добиться, снаряжают очередное посольство – под началом сэра Томаса Рандольфа. Корабль «Гарри» с послом и его сотрудниками выходит в плавание в июне, и, по собственным словам посла, наполовину его свита состоит из «джентльменов, жаждущих посмотреть мир». Рандольф, кстати, оставил записки о путешествии, но не он наш сегодняшний герой.
«Гарри» прибыл к архангельским берегам, однако с послами обходились не особенно любезно – в Москву их пустили не сразу, на севере продержали три месяца, а в столице они подолгу дожидались царских аудиенций, сидя праздно в доме, который для них отвели.
Царь англичанам симпатизировал, как известно, и даже, когда накрывала его черная тоска, почти всерьез продумывал возможность эмиграции в Англию. Писал об этом королеве, и королева пообещала «возлюбленному брату» поместья и роскошную жизнь на острове, если он-таки соберется покинуть родину.
Посольству Рандольфа просто не повезло: Ивану было не до гостей. В разгаре опричнина, в Москве – грабежи и казни, все усилия государя направлены на то, чтобы расправиться с мятежным митрополитом Филиппом. Даже в приставах у англичан – Афанасий Вяземский, «келарь» опричной гвардии из Александровской слободы, прославленный своими зверствами. Вообще, это, конечно, показатель того, что царь к послам отнесся всерьез – в то время Вяземский самый доверенный из его людей, питье и пищу Иван принимал только из его рук, и с ним же советовался о самых потаенных своих мыслях.
Потом, правда, обвинил в измене и запытал до смерти, но это потом.
Посольство в конце концов своих целей добилось – новые привилегии были получены, а недвижимость англичан в Москве передали в ведомство опричнины (то есть обезопасили от любых возможных эксцессов). Но проторчать в Московии послу и его приближенным пришлось целый год – много больше, чем они рассчитывали. Возможно, поэтому русские им не очень понравились.
Да, ни в записках Рандольфа, ни в стихах его секретаря, о которых мы как раз и собираемся поговорить, про опричнину ни слова. Скучая взаперти, они попросту не заметили, что в Москве происходит что-то не вполне обычное.
Поэт среди дипломатов
Итак, русские англичанам не понравились, да и как могут понравиться настолько несимпатичные типы:
Большинство имеет животы, скрывающие талии,
С плоскими головами и лицами, ничего не выражающими,
Но коричневыми из-за близости очага и воздействия воздуха.
У них есть обычай обривать или стричь волосы
На голове. Никто не носит в этой стране вьющихся локонов,
Кроме тех, кто имеет нерасположение от господина своего.
Тогда он больше не обрезает свои волосы, пока его не простят.
Точный знак узнать, кто попал в немилость,
Для каждого, кто видит его, – посмотреть на его голову и сказать: «Это он».
В свите Рандольфа оказался поэт, сочинивший в России три послания для лондонских друзей. Они рифмованные и написаны сложным средневековым размером, чередующим 12- и 14-сложные строки. Но мы будем пользоваться подстрочником. Поверьте, так оно лучше.
Автор – Джордж Турбервилль, дворянин, получивший приличное образование и ставший королевским юристом. Писал стихи, переводил античных классиков, но особой известности на этом поприще не сыскал. В Москву отправился не для того, чтобы «посмотреть мир». Ему просто нужны были деньги. Дела шли так себе, а участникам экспедиции неплохо платили.
К моменту прибытия в Россию ему было лет двадцать восемь, он числился секретарем при Рандольфе.
Неизвестно, разбогател ли Турбервилль на поездке к московитам, и стихи его о жизни северных варваров тоже не сделали его знаменитым. Зато теперь это, конечно, не самый важный, однако все же любопытный источник по русской истории XVI века. И, вероятно, самые первые английские стихи о России.
О поэтических достоинствах текстов Турбервилля спор затевать не будем – ну, в общем, это не самый выдающийся из английских стихотворцев. Британский сноб, возможно, был бы задет нашим национальным эгоизмом, но нас интересуют не его таланты, а то, какой он увидел Русь.
Русь: реалии
В текстах четко выделяются два смысловых блока – кое-что Турбервилль видел сам и описал весьма точно. Вот, например, одежды московитов:
Одежда их невесела и неприятна для глаз.
Шапка возвышается над головой, она торчит очень высоко.
Колпак называют они ее. Они совсем не носят брыжи.
Знать имеет воротники, украшенные жемчугом, рубашка называют.
У русских длинные рубахи, они их вышивают по низу
И на рукавах цветными шелками на ширину более двух дюймов.
Поверх рубахи надевают одежду-жакет.
Под названьем однорядка; вокруг толстой талии завязывают
Свои портки, на место славных бриджей.
Одежда вся из льна, нет никаких вариантов.
Пару вязаных носков, чтоб сохранить тепло,
Вместе с башмаками носят в России; их каблуки подбиты
Пластинками железа, а носок заострен.
Поверх всего надевается шуба меховая, так ходят русские.
Пуговицы на шубе – по положению:
У кого из шелка и серебра, а у беднейших
Нет вовсе шуб, они носят большие одеяния,
Закрывающие их до икр, которые зовутся армяк.
Слова, выделенные курсивом, – это довольно точно транскрибированные русские названия. Правда, множественное число для русских слов в своих текстах Турбервилль образовывает на английский манер: так, например, «шубы» – это «shubes». Из чего исследователи делают вывод, что информацию о русской жизни поэт получал не от местных, а от английских купцов, служащих Компании, уже поживших в Москве и освоивших наш язык.
Там такого еще много. Вот последствия суровой русской зимы:
Тела умерших, до того лежавшие незахороненными,
Помещают в гробы из ели как простые люди,
Так и те, кто побогаче; причину этого легко найти,
Ведь в зимнее время они не смогут продолбить землю.
А леса такое изобилие везде и повсюду на их земле,
Что и богатый, и бедняк, умирая, уверены, что [их похоронят] в гробу.
Возможно, ты размышляешь недоуменно над тем, как можно оставлять
Те тела мертвых без погребенья на целый сезон.
Но можешь этому верить: как только они остывают,
Силой холода их сковывает так, что они становятся как камень,
Так лежат они и сохраняются до следующего прихода весны.
К зиме становится земля столь гладкой,
Что ни травы, ни злаков на пастбищах не найти.
Тогда они заботятся о скоте: овца, и жеребенок, и корова
Устраиваются прямо у постели мужика, разделяя его кров.
Их он снабжает фуражом и дорожит ими, как жизнью,
Так они зимуют вместе с мужиком и его женой.
А вот игра в кости. Описание, кстати, настолько живое, что легко предположить – автор и сам коротал долгие московские вечера за этим не особенно благовидным занятием:
Еще они играют в кости, как кутилы; самые бедные жулики
Сядут даже в открытом поле, чтобы обыграть.
Их игральные кости очень маленькие, наподобие таких же,
Какие мы имеем. Он их поднимет, бросит через большой палец,
Но не трясет ни йоты; они подозрительны в игре,
И все же, я полагаю, у них отсутствует искусство, свойственное этой игре.
За игрой, если нет серебра, в ход пойдут седла, лошади и все,
Любая другая вещь идет за серебро, хотя бы и за ничтожную цену.
Русь: клевета
А вот второй смысловой блок – это стереотипные обвинения в адрес московитов, позаимствованные англичанином из записок путешественников, побывавших на Руси до него (один из своих источников – «книгу Сигизмунда», то есть записки Герберштейна, он прямо называет в тексте).
Ну, конечно, убежденному англиканину не нравится русская вера:
Неудивительно, что с такими низкими и звериными нравами
Они делают с помощью топора и рук своих главных богов.
Их идолы поглощают их сердца, к богу они никогда не взывают.
Кроме, разве Николы Бога, который висит на стене.
Дом, в котором нет нарисованного бога или святого,
Не будет местом их посещения, – это обиталище греха.
Идолопоклонство, разврат, и, естественно, пьянство царят в России. Русские – это народ, «достойный быть в свите Бахуса»:
Пьянство – все их наслажденье, баклага – все, за что они держатся,
А если однажды имеют трезвую голову, то и тогда нуждаются в советчике.
Если он пригласил на праздник друзей, то не будет скупиться:
Для них к обеду достанет дюжину сортов питья,
Таких напитков, какие есть у него и водятся в этой стране.
Но главными будут два: один зовется квас, на нем живет мужик,
Он легко приготавливается и водянист, но несколько терпкий на вкус,
Другой – мед из пчелиного нектара, которым они склеивают губы.
Да, и кроме того, в России процветает гомосексуализм. Опытный читатель записок иностранцев, побывавших у нас до Петра, такому сообщению не удивится – почти все хором повторяют это страшное обвинение. Но нет, это вовсе не значит, что наши предки были как то особенно падки до мужских прелестей. Это троп, стандартный риторический ход, самый легкий способ для маркировки чужого. Европейцы друг друга в том же обвиняли охотно.
Возможно, мужик имеет веселую, обходительную жену,
Которая служит его грубым прихотям, – он все же ведет животную жизнь,
Предпочитая мальчика в постели женщине,
Такие грязные грехи одолевают пьяную голову.
Человек и государство
И, пожалуй, последняя цитата. Как отмечено выше, в текстах Турбервилля нет никакой злободневности. Зверств опричнины он просто не заметил (или не счел нужным их описывать). Но кое-что про государственное устройство Московии поэт все-таки понял, и сумел передать в нескольких словах. Разумеется, такие вещи англичанина поражали сильно:
Итак, судите сами, друзья, какую мы имели жизнь,
Что около морозного полюса мы были бы рады проводить тяжкие дни,
Чем на такой дикой земле, где законы не властны,
Но все зависит от воли короля – убить или помиловать,
И это – без всякой причины; на все то воля божья.
Но какое дело нам до королей? Не следует трогать святых.
Постигни остальное сам и подумай, какую жизнь они ведут,
Там, где страсть является законом, где подданные живут в постоянном страхе,
Где лучшие сословия не имеют надежной гарантии
В сохранности земель, жизней, а неимущие расплачиваются кровью.
Все пошлины идут в распоряжение князя,
И весь доход поступает и идет королевской короне.
В наше время, кажется, это и называют традиционными ценностями.
Итак, я кончаю; никаких нет больше новостей для тебя,
Кроме последней: страна слишком холодна, люди чудовищны,
– резюмирует Джордж Турбервилль. Простим, пожалуй, ему явную клевету, поблагодарим за тонкие наблюдения, вспомним, что это первый из английских поэтов, хоть что-то написавший о России, и закроем книгу.
Ах, да, книга. Впервые полные тексты посланий Турбервилля были опубликованы в приложении к изданию «Записок о России» Джерома Горсея (Москва, издательство МГУ, 1990). Подстрочные переводы – А.А.Севастьяновой, есть и поэтическое переложение – В.Н.Козлякова.
Но, повторюсь, лучше пользоваться подстрочниками. Просто поверьте, я в этом немного разбираюсь.