Живой
Этот текст был написан год назад для детского журнала «Думай Арт» (мир его праху). Что ж, пусть тут полежит. И кто рискнет сказать, что Виктор Робертович Цой - не часть русской культуры? Посмотрели бы мы на таких смельчаков, конечно.
Кстати, самое ценное там в конце. Там – комментарии нынешних детей, которые зачем-то продолжают слушать Цоя. Который жив, хоть и погиб 36 лет назад.
Весна, Москва, Арбат. Толпа окружает уличных музыкантов. В толпе – люди самого разного возраста, от пожилых уже и до подростков. Самого разного достатка. Но вот гитарист берет первые аккорды, и толпа замирает. Солист – не особенно, честно сказать, мелодично, - начинает не петь даже, а скандировать: «Теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног». И почти все в толпе подпевают. И пожившие люди, и дети. А когда доходит дело до припева, все уже без исключения вопят, пугая голубей: «Группа крови на рукаве! Мой порядковый номер на рукаве!»
Тех в этой толпе, кому сейчас уже за пятьдесят, а то и больше, легко понять. Это их юность поет, это музыка, которая с ними была, когда жизнь только начиналась, когда они жизнь открывали, бунтовали – как положено – против взрослых, сами себе казались невероятно взрослыми и мудрыми, влюблялись в первый раз, в конце-то концов. Но вот совсем подростки – им-то что за дело до группы «Кино»? Почему они (ну, то есть, вы, некоторые из вас, дорогие читатели?) готовы слушать эти древние песни? Другие в моде созвучия, другие кумиры, но почему-то так выходит, что Цой жив. Кстати, если чуть пройти по улице Арбат, дойдешь как раз до стены Цоя. И там большими буквами написано: «Цой жив».
Человеку, который Советского Союза не застал, трудно объяснить, какой была музыкальная жизнь в начале восьмидесятых. Нелепые запреты, фальшивая бодрость в песнях разрешенных ВИА (вокально-инструментальных ансамблей), тоска, скука, и где-то на обочине, в полуподполье – русский рок. Молодые люди добывали как-то записи западных групп, слушали их – на катушечных магнитофонах (знаете, что это такое?), на кассетных (а такое знаете?), самые везучие – на пластинках (ну, виниловые пластинки вы, наверное, видели). И, конечно, хотели играть такую же музыку, петь такие же песни – настоящие, живые, в которых нерв эпохи, а не слащавое бессодержательное вранье. Добывали – тоже непростое было дело – электрогитары, сами паяли усилители, создавали группы… Но и это только начало пути – надо ведь еще где-то выступать. Интернета нет, трек в сеть не выложишь, чтобы тебя услышали – надо играть живьем.
Играли на квартирниках, играли в окраинных домах культуры, где начальство попроще, бегали от милиции, которая ловила и музыкантов, и зрителей… Советские начальники поняли, что одними запретами не управиться, решили, что разумнее взять рокеров под контроль, создавали рок-клубы. Членам рок-клубов иногда разрешали давать концерты, но принимали не всех – надо было еще доказать свою благонадежность. И каждую песню перед исполнением утверждать, получать на нее разрешение – это называлось «литовать».
Одним из самых известных в стране стал Ленинградский рок-клуб, созданный в 1981 году. Вот туда-то – улица Рубинштейна, дом 13 – и пришли в январе 1982-го три друга, три совсем еще молодых человека – Алексей Рыбин, Олег Валинский и Виктор Цой. У них уже была своя группа, «Гарин и гиперболоиды», за них поручились другие члены клуба, их приняли. Так начинается легенда.
Довольно быстро группа сменила название – первое показалось музыкантам слишком громоздким. Искали короткое слово, максимум из двух слогов, которое было бы всем понятно и легко запоминалось. Нашли – «Кино». Записали первый альбом. Общее время записи – 45 минут, и альбом назвали «45». Как видим, Цой и его товарищи тогда за особенно глубоким смыслом в названиях не гонялись.
Первые концерты, первые успехи, первые неудачи… А вокруг – страна, которая вдруг начала меняться. Запретов становилось все меньше, цензура отступала, молодежь хотела слушать рок. Из полуподполья появились сотни, наверное, групп. Некоторые и теперь на слуху, некоторые – забыты прочно и навсегда. А вот с «Кино»… С «Кино» своя история.
Все это было странно, все ошеломляло. Даже звучала эта новая музыка как-то странно. Среди музыкантов были утонченные интеллектуалы, были яростные бунтари, а были и просто какие-то случайные люди, сообразившие, что теперь это легкий путь к славе. А еще был Виктор Цой. И сразу стало понятно, что он – особенный. Он – один. Он – явление.
Учился он в художественном училище, которое, впрочем, не закончил, хотя до конца жизни продолжал рисовать. Чаще всего – забавных угловатых человечков. Теперь время от времени в память о Цое устраивают выставки, и там эти рисунки можно увидеть. И музыку он с одногруппниками писал простую, и тексты тоже не особо сложные, с незамысловатыми рифмами и лежащим на поверхности смыслом. Были тогда в русском роке более, наверное, талантливые композиторы и более изощренные поэты. Но он – и в музыке, и в словах, - нашел язык эпохи. Язык, адекватный меняющемуся миру. Не случайно одна из самых известных его песен и теперь – «Перемен!»
Не важно, о чем он пел, - о темных улицах, о восьмикласснице, которая надела сапоги старшей сестры, чтобы понравиться мальчику, да хоть об алюминиевых огурцах, - те, кто слушал его в середине восьмидесятых годов прошлого века, понимали, что он поет про них. Про нас. Это голос целого поколения, которое растерялось, почувствовав, что начинается совсем новая эпоха, может быть, даже страшная, и уж точно – непонятная. И это – их время. «Дальше действовать будем мы», - пообещал Виктор Робертович Цой, и ему поверили.
Унылый советский официоз приучил опасаться любого пафоса. А Цой не боялся. Вернул романтизму – пусть и приправленному слегка иронией, его права: «Доброе утро, последний герой!» И в фильме «Игла» сыграл как раз такого последнего героя, который, чтобы спасти любимую, выходит в одиночку на бой с наркомафией и гибнет. Между прочим, собирались снимать продолжение в Америке, в Голливуде, где герой «Иглы», чудом выживший, уже за океаном разбирается с разнообразными негодяями. Как Брюс Ли, которым Цой восхищался. Но не сложилось – герой совсем молодым погиб на пике успеха. Не по-киношному. Без пафоса. Без подвигов. В нелепой автокатастрофе возле латвийского города Талси (тогда это был еще Советский Союз) 15 августа 1990 года. Ему было 28 лет.
Вот это все и слышат в его песнях те, кому теперь за пятьдесят, вот поэтому и раздается из дорогих автомобилей и из окон обшарпанных многоэтажек песня про билет на самолет с серебристым крылом. Но зачем Цой молодым? Почему его слушают? Почему Цой жив? На заборах ведь пишут, что жив, а на заборах врать не станут.
Рискну предположить – когда-то он идеально попал в запрос эпохи. Но его талант шире конкретной эпохи. Он как раз не про эпоху, а про возраст. Про молодость. Про время, когда хочешь вживаться в жизнь и немного ее боишься, когда кажется, что тебя никто не понимает, а вот ты – ты понимаешь все. Или вообще ничего. Когда все впервые и все впереди.
Ну и еще. В каждом человеке, в любом взрослом, придавленном к земле проблемами, где-то глубоко все равно остается подросток. Юность – лучшее время жизни, иногда этот подросток, которому все интересно, прорывается наружу. И тогда взрослый, придавленный проблемами человек начинает тихонько мурлыкать себе под нос: «Что с того, что мы немного того? Что с того, что мы хотим танцевать?»
Это любовь, любви, когда она настоящая, стесняться не надо. Особенно если это любовь к песням Виктора Цоя.
P.S. Чтобы собственными домыслами все-таки не ограничиваться, я попросил знакомых расспросить детей, которые и теперь слушают Цоя. Попросил узнать, что им нравится. Вот некоторые ответы:
Даша, 12 лет. Слушает "Кино" лет с 8-9. Знакома с творчеством с еще более раннего возраста, так как мама практиковала русский рок в качестве колыбельных. Слушает, «потому что нравится. Нравятся тексты. Музыка тоже нравится, но она какая-то примерно одинаковая».
Миша, 11 лет. «Люблю Цоя за мелодии, хорошее исполнение. Любимые песни: «Звезда по имени солнце», «Перемен», «Группа крови». Начал слушать, потому что друг часто слушал песню «Перемен». Решил тоже попробовать послушать. И мне очень понравилось, а потом в рекомендациях стали попадаться другие песни «Кино».
Мика, 12 лет. «Мама слушала, мне понравилась бодрая музыка, ну и слова, очень классно на школьном турслете пели под гитару, и на уроке музыки договорились учить "Перемен". Хороший был класс у нас».
Лиза, 14 лет. «Ну слушаю. Мне нравится этот стиль музыки, атмосфера которую его песни создают. Над смыслом тоже интересно подумать. Цой жив!»
Миша, 9 лет. «Ну, я часто слышал его в роликах на ютубе и в тиктоке. Мне понравилось. И голос такой интересный, как у робота».
Маша, 10 лет. «Цоя? Виктора? Конечно, слушаю. Очень крутой ритм у него. И голос, тон, просто бешеный! Ни у кого такого нет. Как он спел «Восьмиклассница-а-а-а»,, так никто спеть не может».
Алиса, 12 (почти 13) лет: «Некоторые песни знаю, да. Музло прикольное, нравятся текста. Спокойное такое. Его щас в ТикТоке до сих пор за легенду держат».
И еще одно сообщение от человека постарше, которое просто невозможно не опубликовать: «Иван, 18 лет. Слушаю Цоя, потому что он жив. Отец постоянно ставит его в машине, и он у меня все время всплывает в рекомендациях. Помогите».