Скромный сын землемера, летчик-ас и грозный царь Иван
Подмосковные истории: один храм и два человека
Если вам доводилось по Ленинградке ехать из Москвы в Питер, то и город Клин — почти на границе с Тверской областью — вы тоже проезжали. Город старинный, но не то, чтобы яркий и особенно привлекательный для туристов. Эрудиты припомнят: «Чайковский». Приходилось даже читать, будто Петр Ильич родился в Клину, но это, конечно, не эрудиты писали. Нет, родился в Воткинске Вятской губернии, но в Клину действительно и жил, и работал.
Есть дом-музей композитора — главная достопримечательность Клина, там даже музыкальные фестивали проходят, и, бывало, приезжали на них европейские знаменитости. А теперь не приезжают. Наверное, что-то случилось.
Клин мне не чужой, я там жил подростком, оттого и могу рассказать кое-что такое, о чем туристам часто рассказать забывают (ну, допустим, занесет и в Клин каких-нибудь туристов). Есть там свое особое место. Если с Ленинградки свернуть на улицу Гагарина — главную в городе улицу — и двинуться в сторону кладбища, мимо не проедете.
Храм
А начать придется издалека. Как известно, в 1569 году великий государь Иван Васильевич, которого Грозным прозвали не без повода, вышел в поход на Новгород. Поход удался — и это тоже всем известно: Грозный залил древний город кровью и завалил трупами. Ну, вот любопытный факт, позволяющий оценить масштабы катастрофы: иностранные послы с Запада в Московию въезжали чаше всего как раз через Новгород. И много лет спустя после похода Грозного царское правительство, ожидая очередную делегацию, высылало в город отряд столичных дворян, приодев их по случаю в дорогие наряды, выданные из казны. Москвичи должны были просто слоняться по улицам, чтобы послы-иноземцы видели, что Новгород по-прежнему богат и многолюден.
Новгород был главной целью, но шел царь Иван со своим опричным войском через многие прочие села, города и городки. Через Клин тоже проходил. И убил там — просто так, чтобы чувствовали холопы, как тяжела государева длань, — примерно половину жителей.
А когда прошел, уцелевшие убитых похоронили и в память о них заложили каменный храм на месте прежнего, деревянного, который богомольные царские воины сожгли. Так, во всяком случае, говорит живучее местное предание. Насколько оно достоверно, неизвестно, но вот что известно точно — каменная церковь Успения Богородицы, строить которую закончили в 1572 году, стоит до сих пор. Это самое старое здание в Клину. Не самый выдающийся, конечно, из шедевров древнерусской архитектуры, но XVI век вполне опознается. В приземистом храме есть свое изящество и прелесть древности жива.
Исповедник
И что-то еще помимо тоже живо, наверное. Дальше будет рассказ не о церкви, но о людях (хотя и к судьбе церкви тоже еще вернемся). О двух священниках, которые здесь служили в 20-е годы страшного ХХ века.
И первый наш герой — Алексий Никонов, человек простой, не склонный к компромиссам, по-хорошему упертый в вере. Похожий чем-то на святых из старинных житий. И тоже, кстати, святой.
Сын землемера из Москвы, учился в Московском коммерческом училище, потом служил в армии, потом, почувствовав в себе особое призвание, поступил в Духовную академию. После академии — скромная учительская работа в Рязанской губернии. Потом — Мировая война (они еще не знали, что эта — всего лишь Первая). Его призвали, он честно воевал, служил в пехоте. После революции разное с ним случалось, но в 1922-м Никонов решил стать священником. Вдумайтесь, оцените серьезность шага: новая власть ведет с Церковью беспощадную борьбу, казалось бы, инстинкта самосохранения должно хватить, чтобы найти себе занятие поспокойнее. А он наоборот, он вспоминает, что хотел служить Богу и он идет служить Богу. И получает назначение как раз в клинскую Успенскую церковь.
В 1924-м Никонова впервые арестовали. Резко выступал против большевистского проекта Обновленческой церкви, за что и поплатился. Бутырская тюрьма, суд, приговор — два года ссылки в Нарымском крае.
Вернулся, отбыв положенное, служил священником в церкви села Спас-Дощатый под Зарайском, но не унялся. Кто-то из активистов написал в ОГПУ донос: местный поп смущает молодежь, слишком активно проповедует, нападает на власть… Надо бы принять меры. И меры приняли. В 1930-м Никонов снова арестован по обвинению в антисоветской агитации. На допросах вину отрицал: «В проповедях против советской власти не выступал, говорил в отношении духа неверия, что если человек не верит, то жизнь сама обязательно приведет его к вере, но, однако, советской власти не касался. В проповедях я говорил, что в школах детей учат читать и писать, а дома верующие могут учить Закону Божьему. Против коллективизации я никогда не выступал, и это не мое дело. Виновным себя в антисоветской агитации не признаю».
Чекисты решили по-другому: «В 1927 году, получив должность в церкви при селе Спас-Дощатый, снова повел контрреволюционную агитацию среди населения путем частых выступлений с проповедями, в которых внушал верующим, что религия жива и непобедима и будет существовать до скончания века, несмотря на гонение со стороны власти и безбожников-коммунистов. До приезда Никонова в село церковь своего лица не имела, служба совершалась только по праздникам, верующие почти не ходили. С приездом же Никонова церковь оживилась, богослужение совершалось каждый день утром и вечером с продолжительностью 4–7 часов, а также частые произнесения проповедей привлекали много верующих и в особенности женщин, не только старух, но и молодых. Никонову удалось организовать хор, куда входили преимущественно женщины и дети несовершенных лет».
Однако дальше случилось нечто совсем удивительное: прокурор решил, что следователям из ОГПУ не удалось собрать достаточно доказательств, которые позволили бы привлечь Никонова к ответственности по знаменитой статье 58/10. «Дело прекратить, задержанного из-под стражи освободить». Но если вы думаете, что священник после этого стал вести себя аккуратнее и тише, то зря вы так думаете.
Новый — и теперь уже последний арест — в 1936-м году. «Среди населения ведет контрреволюционную агитацию против существующего строя советской власти. В проповедях… в церкви среди верующих заявил: юношам, девицам и детям у нас в стране не дают возможности свободно посещать церковь, советская власть делает гонение на верующих. Среди духовенства делал призывы к тому, чтобы все себя вели мужественно в случае, если придется пострадать за веру». Но это, в общем, пустяки. Главное, что Никонов написал проект поправок к тексту новой Конституции, который как раз тогда обсуждался. Предлагал статью 124, которая давала любому желающему право вести антирелигиозную пропаганду, дополнить пунктом, разрешающим пропаганду религиозную. Добивался, короче говоря, от сталинского Союза настоящей свободы совести. «Я предлагал статью 124 дополнить в том смысле, чтобы нам, служителям культа, по новой конституции была представлена полная свобода религиозной пропаганды, как в церкви, так и вне ее. Устройство религиозных бесед в домах и общественных местах, религиозная пропаганда за всеми гражданами в общественных местах и в домах верующих также должны быть подтверждены новой конституцией. Выдвигал я и другие вопросы: об оживлении церковной деятельности, об ограждении церковной жизни от административного вмешательства местных сельсоветов и райсоветов, сосредоточив все это в руках верховной власти. Это все я хотел сделать через Синод легальным порядком», — это из протокола допроса.
Вера должна быть подлинной, а осознание собственной правоты — бесконечным, чтобы так вот встать против государства, привыкшего пожирать людей. Он не побоялся. Пять лет лагерей. Уже не вернулся. Лежит где-то в мерзлой земле республики Коми. И прославлен в чине новомучеников.
Авиатор
Второй наш герой ничем не похож на первого. Николай Бруни, сын известного архитектора, член той самой знаменитой художнической семьи. Выпускник Тенишевского училища (сидел за одной партой с Мандельштамом). Вообще — любил поэзию, дружил с поэтами, сам писал стихи. После училища поступил в Консерваторию, и затем как пианист выступал с концертами. Ну и чтобы понятнее стал масштаб личности — еще Бруни играл в первой футбольной команде Петербурга.
В 1914-м пошел добровольцем на фронт. Сначала работал санитаром, потом, после специальных курсов, стал военным летчиком. Воздушные бои, больше сотни боевых вылетов и Георгиевский крест. В сентябре 1917 года его сбили под Одессой. Стрелок погиб, а пилот Бруни смог посадить горящий самолет и даже выбраться из него. И потом израненный добирался до русских позиций. Добрался.
Возможно, вы помните «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, в которой рассказывается о подвиге Алексея Мересьева — советского героя-летчика. Его тоже сбили, он полз через леса к своим, потерял в итоге ноги, но сумел вернуться в строй. Там есть эпизод — уже в госпитале Мересьев, которому только-только ампутировали обе ноги, впадает в отчаяние, поскольку понимает, что летать больше не сможет. И тогда комиссар, который лежит в том же госпитале, — живое воплощение большевистской мудрости, — дает Мересьеву прочесть статью о герое Первой Мировой, поручике Валериане Карповиче, авиаторе, который лишился ступни после попадания разрывной пули «дум-дум», но нашел в себе силы остаться в армии, учил молодых пилотов и даже иногда понимался в воздух. История вдохновляет советского летчика.
Прототип Мересьева известен — это герой Советского Союза полковник Алексей Маресьев. Поручик Карпович — персонаж вымышленный, но есть довольно обоснованное предположение, что его прототип — как раз-таки Николай Бруни.
Бруни от ранений оправился и продолжил сражаться. Даже за красных успел повоевать после революции. Но об одном Полевой, конечно, рассказать не мог, — тогда, пробираясь через фронт в расположение российской армии, Бруни дал обет — стать священником, если удастся выжить.
И он про свое обещание вспомнил, и в 1919 году был рукоположен в священники. Служил сначала в церкви под Харьковом, потом — в Москве. Но слишком уж он был неспокойным человеком. С церковным начальством у него отношения складывались плохо. После смерти Блока Бруни провел заупокойную службу по поэту, которую начал с чтения стихотворения — «Девочка пела в церковном хоре». То ли это не понравилось иерархам, то ли дело в другом — приход его достался обновленцам, а ему Обновленческая церковь не нравилась. Но церковь он оставил и некоторое время перебивался, чем придется. Успел побывать печником, успел побывать столяром. Однако и в его случае священническое призвание оказалось сильнее, он вернулся в церковь и в конце концов оказался в клинском Успенской храме.
В 1928-м случилась новая ссора с церковным начальством, он сложил с себя чин, трудился в разных авиационных институтах, сначала переводчиком, затем — конструктором. После убийства Кирова в узком дружеском кругу сказал: «Теперь они свой страх зальют нашей кровью». И, в общем, угадал, не учел только, что среди друзей найдется доносчик. Суд, пять лет лагерей, Ухтпечлаг. Обвинялся в шпионаже в пользу Франции, обоснование — контакты с иностранцами во время работы переводчиком.
В 1937-м в СССР с размахом отмечали столетие со дня гибели Пушкина. И зэка Бруни (тут уже сила генов, художническая семья) создал в Ухте памятник поэту. Памятник и сейчас стоит, на постаменте — табличка в память об авторе, «безвинно репрессированном».
Тогда же, в 1937-м приговор пересмотрели. Новое обвинение — контрреволюционная агитация: «Внедрял религиозные традиции среди заключенных: происходящие в СССР события увязывал со Священным Писанием». Новый приговор — расстрел. В одном из церковных изданий о новомучениках рассказывается со слов «чудом выжившего очевидца», как в расстрельном лагере на реке Ухтарка чекисты поставили очередную партию приговоренных на колени. Бруни встал, призвал встать всех и запел молитву.
Верить ли в это — дело личного выбора, и без того биография выходит яркой.
Да, супруга его тоже прошла через лагеря. Оказалась на оккупированной территории, потом была угнана на работу в Германию, а когда вернулась в сорок пятом — получила десять лет. Умерла после освобождения довольно быстро.
И снова храм
Такие вот разные люди. Один — несгибаемый и прямой, другой — мятущийся и беспокойный. Общего у них — страшная смерть, да еще особенная церковь, которую возвели выжившие после столкновения с государством в память о тех, кто не выжил.
Церковь тоже едва не погибла: ее собирались снести, специальная комиссия сочинила бумагу, что храм XVI века никакой ценности не представляет. Но против этого решения восстал один человек — замечательный русский реставратор Петр Барановский. Создатель музея в Коломенском и — позже — Музея древнерусской живописи имени Андрея Рублева в Спасо-Андрониковом монастыре в Москве. Он много древней красоты для нас спас, и здесь его энергии хватило.
Барановский, кстати, тоже отбывал по выдуманному делу срок. Но выжил.
Успенскую церковь еще при Советах отреставрировали слегка. Но там был склад, внутри ничего не уцелело, конечно. После Советов ее вернули верующим, вокруг — аккуратный садик и в садике таблички в память об Алексии Никонове и Николае Бруни.
И служит там священник, который даже и теперь помнит, что милосердие важнее ненависти. Место, что ли, такое специальное. Впрочем, этого я вам не говорил, а вы не слышали. Таких вещей сейчас лучше не говорить.