Димитров, Сталин и президентские выборы 1936 в США
Сэмюэл Дарси был ведущим членом Коммунистической партии (США) с 1920-х до середины 1940-х годов. Он активно участвовал в организации забастовки портовых рабочих Западного побережья и последующей всеобщей забастовки в Сан-Франциско в 1934 году, когда он возглавлял Калифорнийский округ КП США и был корреспондентом ее газеты Daily Worker . Позже он отвечал за работу КП США в Восточной Пенсильвании. Он дважды ездил в Советский Союз, первый раз в 1928 году, когда он был молодежным делегатом на 6-м конгрессе Коминтерна, и снова в 1935 году в качестве делегата на знаменитом 7-м конгрессе Коминтерна, который провозгласил единый фронт против фашизма. Дарси умер в конце 1990-х годов в возрасте более 90 лет.
Дарси в основном запомнился как один из двух членов Национального комитета КП США, которые выступили против предложения Эрла Браудера, тогдашнего Генерального секретаря КП США, о роспуске партии в 1944 году. Другим противником предложения был ее национальный председатель Уильям Фостер. В то время как Фостер прислушался к предупреждению Браудера не переносить борьбу за ликвидацию партии на членство, Дарси этого не сделал, и поэтому был исключен Браудером. После критики в международном коммунистическом движении роспуска КП США в следующем году партия была реорганизована с Фостером во главе, а Браудер впоследствии был исключен. Однако Дарси так и не был принят в партию снова.
В первые годы после Второй мировой войны Дарси общался с другими ранними борцами против ревизионизма, включая Уильяма Данна. Дарси недолгое время занимался созданием новой подлинной коммунистической партии в США, хотя до конца жизни оставался прогрессивным деятелем. Его основная политическая работа, по-видимому, заключалась в описании его опыта в КП США, что давало ценную информацию о позициях и личностях ведущих членов КП США, Коминтерна и других партий. Отрывок ниже взят из документов Сэмюэля А. Дарси, ящик 3, папка 33 в библиотеке Тамимента, расположенной в Нью-Йоркском университете, и перепечатан с благодарностью за разрешение Тамимента.
В этих отрывках есть несколько важных политических моментов. Первый — это позиция Браудера по отношению к Рузвельту. Правый оппортунизм и ликвидаторство Браудера во время Второй мировой войны хорошо известны. Но его «левый» оппортунизм, в частности тот факт, что он был ведущей силой в КП США в середине 1930-х годов, которая нападала на Рузвельта и Новый курс как на «фашистские», известен очень мало.
Другим ценным уроком является искажение речи Дарси на 7-м конгрессе Коминтерна, которое он описывает здесь. Это увлекательный пример типа интриги, проводимой скрытыми контрреволюционными элементами в Советском Союзе, в сговоре с нацистами, а также реакционными силами в США, такими как пресса Херста.
Конечно, самым важным вопросом, поднятым здесь, является применение единого фронта против фашизма, особенно в Соединенных Штатах. Этот вопрос быстро выходит на первый план сегодня, поскольку империализм США готовится вступить в «бесконечную войну», пытаясь сохранить свой статус единственной сверхдержавы в мире, в то же время ограничивая, если не ликвидируя, демократические права трудящихся у себя дома. Димитров в своей речи на Конгрессе Коминтерна 1935 года предложил трудящимся США сформировать Партию рабочих и фермеров как подходящую форму единого фронта против фашизма. Однако под влиянием Дарси, с согласия как Фостера, так и Браудера, а также Димитрова и других ведущих членов Коминтерна, и, по-видимому, также Сталина, КП США призвала поддержать Франклина Д. Рузвельта на президентских выборах 1936 года. Важно отметить, что эта поддержка осуществлялась в то время вместе с жесткой публичной критикой многих направлений политики Рузвельта.
В США сегодня подавляющее большинство членов Конгресса от Демократической партии согласились с политикой Буша «бесконечной войны». Голосование Конгресса, разрешающее Бушу объявить войну, было принято только с одним голосом против, голосом демократического представителя Барбары Ли, афроамериканки из Окленда, Калифорния. Настоящим революционерам в США было необходимо призвать к поддержке ее переизбрания, а также к поддержке Синтии МакКинни из Джорджии и Эрла Хиллиарда из Алабамы, двух других афроамериканских членов Конгресса, которые заняли некоторые позиции против войны и потерпели поражение в своих попытках переизбраться на первичных выборах Демократической партии в 2002 году из-за массивной финансовой и иной поддержки со стороны реакционных сил за пределами их округов.
Единый фронт против фашизма может включать предоставление определенной тактической поддержки представителям других классов, включая членов буржуазии. Это форма временного союза представителей различных классов для определенных целей, например, для предотвращения или отсрочки определенной агрессивной войны или для сохранения определенных демократических прав. Это не слияние противостоящих программ и, конечно, не ликвидация классовой позиции пролетариата. КП США в период единого фронта против фашизма до и во время Второй мировой войны совершила много правооппортунистических ошибок, от ликвидации своих фабричных ячеек до отказа от поддержки права на самоопределение афроамериканской нации в Черном поясе Юга и, наконец, до роспуска КП США в Коммунистическую политическую ассоциацию. По мере того, как мы продвигаемся вперед в новый период войны и реакции, нам придется научиться строить единый фронт, избегая или минимизируя такие ошибки.
…Вдруг в апреле 1935 года мне сообщили, что я избран делегатом Американской коммунистической партии на Седьмой конгресс Коммунистического Интернационала…
«Мы выбрали тебя», — сказал мне Майнор, демонстрируя, что он в курсе событий, — «потому что тебе нужно втереть в голову немного конского навоза ; это пойдет тебе на пользу». Позже я узнал, что на самом деле он выступал против моего выбора, но остальная часть группы Браудера боялась, что руководство Коминтерна тогда пригласит меня напрямую.
В июле 1935 года я во второй раз ехал в СССР.
Много было написано об «американской мечте». Как бы неопределенно это ни было в определении, тем не менее, оно есть, и мы все о нем знаем. Я узнал о нем, когда поехал в Европу, потому что именно там на самом деле и началась американская мечта. Она началась с тоски по освобождению от оков, которые история Европы наложила на ее народы за пятьдесят столетий рабства и феодализма, клерикальной тирании, провинциального и национального шовинизма и ненависти, ужасов и расточительства войны, ограничения экономического прогресса корыстными интересами и перенаселенности.
Америка была страной за радугой и горшком золота, которое было больше, чем деньги, как говорит поэт Харбург, где все это зло могло быть оставлено позади. Это было верно во времена Колумба, и это было верно летом l935 года.
Надвигающаяся катастрофа нацистской агрессии бросила ужасающую тень на всю Европу в тот год. Даже американский турист, ищущий удовольствий, спешащий из художественной галереи в старую церковь, на шоу обнаженных тел в знаменитое заведение общественного питания, не мог не видеть орды несчастных беженцев из Германии, Венгрии, Австрии, Италии и Польши, отчаянно бегущих, как всегда бегут беззащитные люди, перед марширующими завоевательными жестокими гитлеровскими армиями.
Но на каждого, кого вы видели в Париже, в Москве приходилось десять. Целые отряды австрийских шуцбундеров [австрийская социал-демократическая милиция - ГГ ], которые на мгновение проглотили свои социал-демократические предрассудки, чтобы принять гостеприимство от коммунистов, которые позволили им носить свою форму и дали им жилье, еду и работу. Все больше и больше гостиниц и домов отводилось для этих беженцев. Но их никогда не хватало.
Советское правительство начало процесс их размещения в центрах, удаленных от Москвы. На Украине были созданы колонии беженцев для беглецов из Румынии, Польши и с Балкан. Ленинград принял финнов, поскольку в то время в Финляндию проникали немецкие военные и шпионские эксперты, а также представители балтийских народов. Бежавших евреев из стран, контролируемых нацистами, поощряли отправляться в более теплый южный климат и в Амурскую и Приморскую губернии у Тихого океана. Некоторые из немецких беженцев были направлены в Поволжье, где другие немецкоязычные люди жили на протяжении многих поколений.
Но даже больше, чем присутствие беженцев, политическая атмосфера Москвы, всегда являвшаяся самым чувствительным барометром положения в мире, была наполнена предчувствием усиления нацистов.
Больше всего мы чувствовали это в Коминтерне. Готовясь к поездке в Советский Союз, я вспомнил любовь Сталина к табаку Edgeworth и привез ему банку в фунт. Я нашел его бодрым. Он двигался твердым шагом, но эффективно, был добродушным, но четким в своей речи и выглядел так, как будто был подготовлен к драке. Он хотел узнать, дали ли мне хороший номер в отеле, была ли поездка удачной, было ли мое здоровье в порядке, а затем задал множество вопросов об американских вещах, многих вещах настолько особенно американских, что меня удивило, что он знал о них. Он поблагодарил меня за табак, но сказал, что не знает, как долго врачи еще разрешат ему курить. Его прощание в конце было сердечным; он дал мне почувствовать, что он ценит мой визит. В конце 1920-х годов я помнил его как озабоченного и угрюмого. В середине 1930-х годов этого не было никаких признаков. Он был веселым и занятым.
В поисках друзей, которых я приобрел в предыдущих поездках, я обнаружил, что многие из них погибли в борьбе или даже из-за пассивности. Разговор тех, кто приехал, в первые несколько минут перешел на тему прихода нацистов к власти. Великая немецкая коммунистическая партия, в которой в 1932 году было шестьсот тысяч членов, платящих членские взносы, поддерживала слабый контакт примерно с десятью тысячами. Тысячи ее лучших лидеров были заключены в тюрьму, а тысячи других разбросаны по другим странам.
Под влиянием растущей мощи Оси некоторые коммунисты потеряли всякую надежду; некоторые даже присоединились к своим врагам. Глава коммунистической фракции из семидесяти членов в старом немецком Рейхстаге Торглер принял предложение нацистов в качестве эксперта по «исследованиям». Дорио, один из выдающихся лидеров Французской коммунистической партии, который научил меня французскому языку во время моего предыдущего визита, стал близким соратником французских фашистов и цинично присоединился к хору антисемитизма, антидемократии и антикоммунизма, чтобы помочь ему обрести власть в политике. За несколько месяцев до того, как мы, американские делегаты, приехали, представитель Польской коммунистической партии в Коминтерне был арестован, осужден и расстрелян как шпион «в пользу иностранного правительства». Ходили слухи, что советская контрразведка купила у польского правительственного чиновника список своих шпионов в СССР, и его имя было среди них. Столкнувшись с доказательствами, появившимися в ходе неизбежного расследования, он признался. Польское правительство, следуя обычной практике в таких грязных делах, отрицало, что когда-либо слышало о нем. Это были некоторые из наиболее экстремальных примеров.
Также присутствовало много людей, ставших героями антинацистской борьбы.
Выдающимся, конечно, был Георгий Димитров. Димитров был делегатом Шестого съезда в 1928 году. Но у меня не было четко очерченных воспоминаний о нем. Тогдашним главой болгарской делегации, членом которой он был, был Коларов, которого знали все делегаты. Димитров был одним из тех балканских лидеров, которые, насколько мы, неинформированные американцы, были обеспокоены, ничем особенно не отличались от других балканских революционеров; все они в те годы имели цену за свои головы и против них были осуждены по всевозможным невероятным обвинениям, которые диктатуры этих угнетенных стран могли сфабриковать.
Еще до своего немецкого опыта Димитров имел примечательную историю. Он был заочно приговорен к смертной казни за взрыв, произошедший в большом Софийском соборе, к которому он не имел никакого отношения. Но у него было почти сорок лет деятельности, в основном в нелегальных подпольных революционных движениях на Балканах. В кратковременные легальные перерывы он избирался в болгарский парламент.
В 1935 году ему было около 50. Внешне он был крепкого телосложения, с тяжелой челюстью, вспыльчивый (вероятно, из-за тяжелой язвы желудка) и не склонный к легкой улыбке. Густая шевелюра придавала ему лохматый вид. Когда он возбуждался, с ним было трудно общаться. Пока он не принимал решения по какому-либо вопросу, он был хорошим слушателем, но как только это было сделано, он не терпел никаких возражений; челюсть выпячивалась, глаза становились свирепыми, а манеры — бульдожьими. Он был бойцом, чья преданность делу своего народа не знала границ, и если вас не смущали его манеры, вы могли увидеть, каким он был человеком, каким человеком он должен был быть, чтобы победить Геринга и весь гитлеризм, такую великую победу, какую он одержал в своей героической и исторической битве в Лейпциге, во всемирно известном процессе по поджогу Рейхстага.
Основной доклад на любом Конгрессе Коммунистического Интернационала был представлен его Генеральным секретарем, в данном случае Георгием Димитровым. И если в этом докладе упоминалась какая-либо конкретная страна, то перед его представлением он рассматривался на совместном заседании Генерального секретаря и соответствующей делегации. Если он был согласован, он был представлен; если оставались разногласия, о них сообщалось Конгрессу. Я был избран секретарем нашей делегации и поэтому был приглашен договориться с секретарем Димитрова о времени и месте проведения нашей конференции.
Чтобы подготовить почву, льстивое окружение Браудера развешало по стенам конференц-зала образцы десятков публикаций, выпущенных Коммунистической партией США, более половины из которых были написаны — неожиданно? — Эрлом Браудером. Их названия передавали идею о том, что Новый курс был нацистским, NRA была фашистской, Рузвельт пропагандировал империалистическую войну и т. д. Когда мы вошли в комнату, Димитров отозвал меня в сторону и показал мне написанное на немецком языке на листе бумаги следующее:
«Политика Рузвельта ведёт Соединенные Штаты в фашистском направлении».
« Соответствует ли это линии пропаганды вашей партии?» — потребовал он.
«Да». Это был единственно возможный правдивый ответ.
«Я прочитал много литературы вашей партии и знаю, что это так. Я просто хотел узнать, нужно ли нам спорить о фактах». Он выглядел очень мрачным и очень недружелюбным.
Он говорил по-немецки. Наша делегация, около сорока человек, была распределена по комнате небольшими группами, каждая с переводчиком. Я сидел между В. З. Фостером и Эрлом Браудером, и поскольку ни один из них не говорил по-немецки, я выступал в качестве их переводчика.
Димитров кратко изложил, какова будет общая линия его доклада. Он подытожил рост нацистского монстра и неадекватность борьбы с ним. Затем, к удивлению делегации, он похвалил политику Франклина Рузвельта. Он критиковал коммунистов в целом и американских коммунистов в частности за то, что они нападали на всех, кто с ними не соглашался, до каждой точки над каждой «i» и каждой перекрещивающейся «t». Пока он говорил, его бычья шея становилась все краснее и краснее, его голос выдавал нарастающий гнев, пока он не достиг кульминации, когда он зачитал отрывок из своего запланированного доклада:
«Нужно быть полным идиотом, чтобы не видеть, что именно самые реакционные пронацистские круги американского финансового капитала нападают на Рузвельта,... что антинацистские силы должны сплотиться вокруг Рузвельта...» и т. д.
Делегация сидела ошеломленная. Это могло быть только полным отречением от Браудера. Это было полное неприятие его политики. Димитров сел, вытер лицо и, не глядя ни на кого конкретно, сказал: «А теперь, товарищи, я хотел бы услышать ваши комментарии».
Наступила мертвая тишина. Он подождал минуту, затем, повернувшись ко мне, сказал: «Товарищ Дарси, вы хотели бы взять слово?» Я был взволнован его речью. Было не только неправильно нападать на Эптона Синклера, человека левых, как на фашиста. Было даже неправильно нападать на Франклина Рузвельта, человека Центра, который был значительно правее Синклера. Все, что я бы сказал, только уменьшило бы эффект, который произвел Димитров. Я покачал головой, стараясь не слишком явно выражать свою радость.
«Товарищ Дарси, спросите товарища Фостера, хочет ли он выступить». Я так и сделал. Фостер ненавидел Браудера лично и был очень рад оставить все как есть.
«Пожалуйста, спросите товарища Браудера, хочет ли он выступить». Впервые я доверился себе и посмотрел на Браудера. Он сидел бледный и напряженный, его лицо застыло в маске. Я спросил его громко и четко — но он также отрицательно покачал головой.
Димитров, казалось, смягчился. «Если ваше молчание означает согласие, то я перефразирую этот раздел своего доклада следующим образом» (он также записал это) :
«Когда некоторые товарищи утверждают, что «Новый курс» Рузвельта представляет собой... выраженную форму развития буржуазии в сторону фашизма... не является ли это проявлением стереотипного подхода к вопросу?
«Надо быть настоящим любителем избитых фраз, чтобы не видеть, что наиболее реакционные круги американского финансового капитала, нападающие на Рузвельта, представляют собой прежде всего ту самую силу, которая стимулирует и организует фашистское движение в США».
Затем, словно подумав, он добавил: «Этот момент можно было бы подчеркнуть, если бы он был сказан в конце дискуссии, а не в презентации».
Полагаю, лучше прослыть «убежденным любителем избитых фраз», чем «убежденным идиотом». Вопрос спорный, но не важный. В измененном виде Димитров включил его в свое заключительное слово. Тогда я понял, что мне нечего бояться угрозы Майнора о конском навозе.
Каждый день прибывали новые делегации, многие в национальных костюмах, многих встречали с глубоким волнением, так как они были выходцами из подпольных движений, где потери были ошеломляющими, многие были старыми друзьями, пока в день фактического открытия Конгресса не присутствовало около восьмисот делегатов. Я тогда и не думал, что менее чем через пятнадцать лет почти половина этих делегатов составит ядро правительств, контролирующих свои страны, управляя сорока процентами населения мира! Все наши мысли тогда были заняты проблемой, как не быть поглощенными гитлеризмом.
В центре всего, что делалось на Конгрессе, была идея о том, что все антинацистские силы должны объединиться. В блестяще поставленном и проникновенном докладе Димитров призвал мир к единству против Оси. Российские делегаты объяснили программу коллективной безопасности своего правительства. Ожидалось, что каждая делегация попытается продумать путь к достижению демократического антинацистского единства для своей собственной страны. Это было не так просто, как сейчас говорят. Делегации разрывались сомнениями и противоречиями. Было скрытое течение оппозиции. Дебаты продолжались несколько недель. Но в конце концов идея Димитрова, и, как мы позже узнали, Сталина, возобладала.
На Конгрессе также произошел неприятный эпизод, который, хотя и был весьма второстепенным, все же произвел огромную сенсацию в то время. Я был вовлечен. И это первая возможность для меня рассказать свою версию. На Конгрессе был большой интерес к забастовке на Западном побережье и всеобщей забастовке в Сан-Франциско. Было предложено, чтобы в моем обращении к собравшимся я рассказал об этих событиях.
Учитывая тот факт, что я не нахожусь на американской земле, я подготовил свое выступление, придерживаясь общепринятых и общеизвестных фактов, опуская такие вопросы, которые могли бы вызвать споры или привлечь исключительное внимание. Следуя общей практике Конгресса, моя речь была размножена и распространена среди членов нашей делегации для одобрения или предложений перед фактическим выступлением в зале Конгресса.
В ходе обычной процедуры я выступил с докладом, привлекая лишь умеренное внимание, поскольку наша делегация была сравнительно небольшой. Я завершил свой рассказ, указав, что «морские рабочие получили контракт только на один год, и мы не уверены, не поставят ли судовладельцы снова под сомнение их право на коллективные переговоры; что их контракт закончится в сентябре 1935 года, и тогда мы узнаем». Казалось, это было довольно безобидное изложение фактов.
«Правда» , ведущая советская газета, выбрала ее для публикации в сокращенном варианте. На следующий день один из наших коллег, читавший по-русски, принес копию «Правды» на встречу нашей делегации. Там, под моей фотографией, было то, что якобы было резюме моей речи. Большая ее часть была довольно точной.
«Последнего предложения, — сказал он, — не было в вашей речи».
«В сентябре этого года нас ждет противостояние пролетариата и буржуазии в США», — перевел он.
Было принято представлять делегату на одобрение любой материал, цитирующий его и предназначенный для публикации. В данном случае этого сделано не было. Это было необычно. Некоторые считали, что нам следует отправить протест и исправление. Но преобладающее мнение на собрании было таково, что все это неважно и лучше оставить это, чтобы не привлекать больше внимания, чем оно того заслуживает.
Я забыл об этом — то есть, пока не прошло около трех дней. Немецкий делегат позвонил мне и сказал, что « Angriff », газета Геббельса, только что прибыла, и я стал сенсацией. Не мог бы он привезти ее?
Он не преувеличивал. Смелый заголовок в верхней части страницы гласил, что я «возглавил заговор с целью развязать гражданскую войну с целью свержения правительства США в сентябре следующего года». В нем было много желтой журналистской чепухи, но также цитировалось неудачное последнее предложение, вставленное в мою речь в «Правде» .
Вторая нацистская газета опубликовала личные нападки на меня, обвиняя меня в том, что я профессиональный немецкий травитель, большевик и т. д., ссылаясь на мою роль в инциденте в «Карлсруэ».
Последнее относится к событию, произошедшему ранее в том же году. Нацистское правительство отправило военно-морской учебный корабль «Карлсруэ» в «добрую волю» (имеется в виду нацистская пропаганда) тур по портам США. В Сан-Франциско мы начали энергичную кампанию против их приема. В радиообращениях, листовках, на массовых митингах и путем организации пикетов в течение всего дня у немецкого консульства мы призывали мэра Росси отказаться принимать офицеров и курсантов. Росси ранее был награжден Муссолини за свои «добрые дела» и отклонил наши просьбы, вместо этого объявив полную программу приемов в мэрии и на Большом балу, на котором дебютантки Берлингейма должны были стать «спутницами» молодых нацистов. Должен признаться, что этот Большой бал поразил меня как преднамеренно спланированное личное оскорбление. Мне трудно объяснить это даже себе, вероятно, мой идеализированный романтический взгляд на всех американских девушек, безусловно, слишком хорош, чтобы быть оскверненным контактом с нацистами. Мои старые друзья-грузчики откликнулись на нашу кампанию. Они договорились бастовать в течение всего времени с момента, когда судно прошло Золотые Ворота, до момента, когда оно было пришвартовано. Это занимает от одного до полутора часов.
«Карлсруэ» пришёл однажды утром в девять часов. В бинокль мы увидели около четырёхсот курсантов в яркой форме, выстроившихся на палубе, непринуждённо. Одна группа держала духовые музыкальные инструменты.
Почти четыре тысячи человек пришли со всех пирсов к месту, где должен был пришвартоваться «Карлсруэ». Пока мы стояли там, подъехал большой автомобиль с развевающимся флагом старой Германской республиканской (Веймарской) республики и нацистской свастикой. Внутри было несколько мужчин в официальной одежде, включая шелковые топы. Группа портовых грузчиков рванулась вперед, сорвала нацистский флаг с автомобиля и бросила его в залив. Флаг Веймарской республики не был тронут. Ни полиция, ни охрана дока не вмешались. Мужчины, сидевшие в автомобиле, выглядели рассерженными, но не осмелились что-либо предпринять.
Наконец корабль начал маневрировать в док. Курсанты теперь стояли по стойке смирно, довольные таким большим скоплением людей, которые их встретили. Их оркестр ревел во весь голос. Некоторые матросы бросили свои лини на док. Никто не двинулся с места, и лини упали в гавань. Они поняли, что что-то не так.
Вскоре нарядно одетые кадеты сняли свои блестящие пальто и, обливаясь потом, принялись за швартовку своей лодки.
Выполнив эту работу, они прошли по Маркет-стрит к мэрии. Грузчики прошли маршем - все они, но особенно те, кто был немецкого происхождения и знал язык, выкрикивая соответствующие комментарии, в которых рассматривалась законность рождения Гитлера, сексуальные аспекты отношений Гитлера и Рема и уместные комментарии политического характера с сопутствующими выражениями недоброжелательности. В мэрии, пока мэр Росси произносил свою приветственную речь, в руки молодых нацистов всунули антигитлеровские листовки - в них, среди прочего, спрашивали о местонахождении Эрнста Тельмана, великого лидера портовых рабочих, который возглавлял Коммунистическую партию Германии и был заключен в нацистскую тюрьму. Людям на улицах вручали пояснительные листовки.
Их прием был испорчен. Их визит «доброй воли» оказался бумерангом. Он стал поводом для того, чтобы сделать известными всему Сан-Франциско некоторые из наиболее вопиющих нацистских преступлений.
Все это (под другим углом зрения) пересказали нацистские газеты, возложив на меня вину за весь инцидент и заключив, что теперь, т. е. ввиду моей речи на конгрессе Коминтерна, американское правительство может увидеть мой гнусный характер.
Я понимаю, что это не было сиюминутным и спонтанным порывом. Должно быть, потребовалось много дней, чтобы подготовить весь этот материал к публикации. Но это оказалось только началом.
История Энгриффа была передана по телеграфу в Hearst press. Там она появилась с такими сенсационными, хотя и фальсифицированными приукрашиваниями, как это характерно для желтой прессы. Калифорнийская журналистика была под контролем Херста. Он действительно превзошел самого себя. San Francisco Examiner опубликовал около двадцати восьми колонок личных нападок на меня за одну неделю, начиная каждый день с пугающих заголовков на первой странице. Другие газеты подхватили эту кампанию, хотя и в несколько менее провокационной лексике.
Нацистская, а также американская пресса затем продолжили искажать и приукрашивать истории о речи Браудера на Конгрессе. Их целью было поднять столько пыли, сколько было необходимо, чтобы затуманить и отвлечь внимание от ясного анализа и большого призыва Димитрова и Конгресса к демократическому антинацистскому единству.
Затем на сцену вышел Уильям К. Буллит, посол США в Советском Союзе.
Буллит был явно зол на СССР и не должен был быть послом. Некоторые говорили, что это было из-за личной обиды, другие считали, что он хотел стать антисоветским героем дома, чтобы продолжить свою политическую карьеру. Что бы ни было правдой, он ухватился за эту возможность.
Он телеграфировал опубликованную версию «Правды» в Государственный департамент с некоторыми собственными дополнениями и рекомендовал ноту протеста Советскому правительству. Под давлением прессы, давления нацистского правительства, а теперь и давления Буллита Государственный департамент уступил. Он разрешил ему подать протест против его собственной подписи — а не подписи госсекретаря Халла. Нота протестовала не только против нашего выступления, но и против присутствия всей делегации американцев на советской земле.
Позже я описал себе, что произошло в советском МИДе при вручении ноты. Буллит, одетый в лучшее, что может себе позволить филадельфийский джентльмен с элегантным общественным положением, когда он в большом возмущении, включая гетры, перчатки, трость и галстук, ворвался в МИД и был доложен Крестинскому, тогдашнему помощнику комиссара иностранных дел, что является должностью, аналогичной нашему заместителю министра в Государственном департаменте. Крестинский не был привлекательным человеком. Он носил очки с толстыми линзами, через которые он смотрел, как будто с вечно хмурым выражением лица. Он даже не встал, когда вошел Буллит, и не оторвал взгляд от своей записи (ненужное и преднамеренное оскорбление, которое я понял только позже); и прежде, чем Буллит успел произнести свое первое слово, сказал:
«Если речь идет о конгрессе Коминтерна, мы отвергаем все, что вы скажете».
В этот момент Буллит швырнул свою записку на стол Крестинского и вышел, вне себя от гнева.
Значительная часть американской прессы призывала к разрыву отношений с советским правительством. Буллит ежедневно скармливал московским корреспондентам дозу антисоветской пропаганды. Министерство труда вызвало Гарри Бриджеса и показало ему телеграфную версию моей речи, требуя, чтобы он публично отрекся от нее. Поскольку он не имел к этому никакого отношения, он благоразумно возразил. Несколько членов Конгресса высказались на эту тему. Все пронацистские, антисоветские и преследовавшие красных группы подняли громкий шум, требуя по крайней мере разрыва с СССР, некоторые требовали объявления войны.
Советские люди были в ярости. Иностранные делегаты грустно покачали головами и спросили нас, американцев, есть ли какие-то скрытые факты или американское правительство просто глупо. Конгресс был очень примирителен с правительством Соединенных Штатов. Речь Димитрова была поддержкой Рузвельта. Официальные резолюции были все за Соединенные Штаты и всемирное единство против нацизма. Советский Союз и Сталин говорили только слова дружбы по отношению к США. Почему же тогда этот истерический всплеск, который служил только гитлеровцам?
Тем временем в Москве я умолял разрешить мне опубликовать оригинальную версию полностью, чтобы исправить фальсификацию, которая была поводом для всего этого волнения.
«Это бесполезно (zwecklos)», — сказал Мануильский. «Все, что вы сейчас скажете, только подольет масла в огонь. Они скажут, что вы пытаетесь что-то скрыть».
Вот в чем дело. Видимо, кто-то в Вашингтоне крепко держал бразды правления, и эта кампания против Советского Союза не привела к перерыву.
Я был очень недоволен тем статусом, в котором дело было оставлено. Несколько вещей остались необъясненными. Кто вставил предложение в конец речи, как оно появилось в «Правде» ? Оно было слишком далеко от оригинала, чтобы быть просто ошибкой перевода. И почему не был соблюден обычай показывать мне копию перед публикацией? И, прежде всего, почему Крестинский действовал таким недружелюбным образом, когда была принесена нота протеста? Хотя Буллит не заслуживал лучшего обращения, поскольку его поведение в Москве было во многих отношениях отвратительным, правительство Соединенных Штатов было вовлечено, и сердцем всех наших мыслей было содействие дружеским отношениям между Советским правительством и нашим. Наконец, я глубоко сожалел о том, что был хоть как-то причастен к такому пагубному инциденту, и чувствовал себя не в своей тарелке со всеми, кого это касалось.
Делегация избрала меня постоянным представителем Америки в Коминтерне, который обычно действовал в течение одного-двух лет. И Мануильский, как всегда великолепный, старался изо всех сил сделать все приятным, так что вскоре я почувствовал себя вполне комфортно.
Несколько месяцев спустя в Москву приехал Рой Говард, глава газетной сети Scripps-Howard. Говард, по-видимому, считал, что Херст добился большого успеха своей кампанией во время конгресса Коминтерна, и был полон решимости произвести небольшой фурор самостоятельно. Он добился интервью со Сталиным.
Сталин подтвердил социалистические принципы и программу, он указал на капиталистические противоречия и специфические империалистические конфликты как на источник накапливающихся факторов, которые ведут к войне. Он сказал, что поскольку самые страшные агрессии готовятся Германией и Японией, Советский Союз с радостью объединится с капиталистическими демократиями ради мира и обороны. Он призывал к этому.
Говард продолжал зондировать слабое место. Все, о чем он мог думать, это возмущение тем, что антикапиталистическим американцам разрешено находиться на территории Советского Союза.
Разве вы не допускаете антисоветских белогвардейцев на территорию США, спросил его Сталин, готовящих акты террора против Советского Союза? Мы никогда не потерпим этого против кого бы то ни было на советской земле.
Но речи американских коммунистов? Разве американские коммунисты, настаивал Говард, не «призывали к свержению американского правительства силой?» Говард искал опровержения, которое было бы сенсационным. Конечно, вопрос содержал откровенную неправду, поскольку даже ошибочная опубликованная версия не говорила об этом. Но Сталин оставался таким же непоколебимым, каким его узнал мир:
«Признаюсь, я не помню речей товарищей Браудера и Дарси; я даже не помню, о чем они говорили. Возможно, они и говорили что-то в этом роде. Но не советские люди создали Американскую коммунистическую партию. Ее создали американцы... Если товарищи Браудер и Дарси однажды выступили с речами в Москве, то они произнесли сотни подобных и, несомненно, более сильных речей дома, в США».
Для Сталина в этом интервью на карту было поставлено очень многое. Завоевание дружелюбия американского правительства было краеугольным камнем, без которого вся программа антинацистской коллективной безопасности не могла быть достигнута. В конце концов, мы, американские коммунисты, были из очень незначительной организации, и ради своих главных целей он мог бы отречься от нас и бросить нас на съедение волкам по «государственным соображениям». Государственные деятели делали это раньше. Это обычная практика. И если бы он это сделал, я не думаю, что мы бы возмущались. Мы бы поняли. Но он этого не сделал. Его проинформировали об ошибке в опубликованной версии в «Правде», и он даже не воспользовался этим, чтобы выпутаться из-под удара. Вместо этого он отстаивал наше право говорить. И пока мы находились под таким огнем, хотя на карту было поставлено так много для его целей, он намеренно и демонстративно называл нас «товарищами».
Однако потребовался еще год, прежде чем последние недостающие части тайны стали ясны и дали мне полную картину. Это раскрыло отвратительную интригу.
Крестинский, помощник наркома иностранных дел, был некоторое время спустя арестован и обвинен в измене за свою деятельность в качестве тайного члена троцкистской организации. Частью его нелояльных обязанностей было содействие как можно большему напряжению между Советским Союзом и зарубежными странами, чтобы как можно скорее втянуть СССР в войну и создать для себя возможность захватить власть. Для этого он через своего помощника Миронова связался с рядом немецких корреспондентов через Отдел печати Наркомата иностранных дел, который он контролировал. Среди них были Баум, Гюнтер Штайн, Вильгельм Штайн и другие. Также в его группе было несколько «специалистов по иностранным делам», включая Бухарцева, который работал в иностранном отделе « Правды» и «Известий» . Именно один из этих достойных людей подделал предложение; затем оно было передано немецким корреспондентам, которые получили его через цензора по телеграфу как перевод «Правды» . Нанеся ущерб посредством своих контактов в прессе, Крестинский затем попытался завершить работу, усилив трения вместо того, чтобы минимизировать их, в своей роли помощника комиссара иностранных дел, когда он принял Буллита.
Литвинов тогда был главой Иностранного департамента, и он был вне подозрений. Его критиковали за «отсутствие бдительности», однако, за то, что такие порочные интриги творились у него под носом, а он о них не знал.
У меня нет доказательств, указывающих на то, что Буллит играл свою роль, полностью осознавая факты. Учитывая его близость и, как показали последующие события, симпатию к врагам Советского Союза и его легкие отношения с нацистами, он, по крайней мере, не находится вне подозрений. Но если он был невиновен, если он тоже не знал о попустительстве, то его следует осудить как самого некомпетентного посла, которого когда-либо имела наша страна за рубежом, за то, что он действовал без столь незначительного расследования — он даже не запросил у сотрудников Конгресса официальные копии стенограмм, которые они стремились распространить за рубежом, а создал всю эту враждебность на основе газетного сообщения.
Американские газеты обычно приходили в Москву через две-три недели после их появления в Соединенных Штатах. Поэтому я уже прочно обосновался на своем новом посту в Коминтерне, когда из этих газет узнал, что после продолжительной кампании против меня со стороны Херста мне было предъявлено обвинение в Сан-Франциско по какому-то техническому избирательному обвинению, возникшему в связи с выборами 1934 года.
Пребывание в Москве может стать захватывающим опытом. Я пытался, и в какой-то степени мне это удалось, быть с советскими людьми, разделял их радости и печали и дал им почувствовать свою благодарность, когда они приняли меня. За это приходится платить тоской по дому, желанием услышать американскую речь, увидеть американские пейзажи, прикоснуться к американским вещам и побыть со своими.
Но в основном, неизбежно, мое пребывание в Москве было периодом самоанализа, переосмысления американских проблем с точки зрения, которая давала перспективу, особенно попытки понять, куда могут привести пути, различные течения нашего населения. Я слушал, что говорили о нас британцы, азиаты, африканцы, латиноамериканцы и европейцы. Пребывание в Москве помогло мне лучше понять свою собственную страну.
Первая половина 1935 года была периодом распада администрации Рузвельта. К середине года Франклин Делано Рузвельт нашел путь к своему руководству страной через прорабочее законодательство и четко сформулированную антинацистскую политику, которая еще не нашла эквивалентных действий. Но даже это послужило объединению американского народа. Встревоженный кампанией, которую американские коммунисты и негритянские группы проводили в защиту прав негров, особенно в деле Скоттсборо и кампанией против линчевания, Национальный комитет демократической партии создал свое первое негритянское отделение, которое оказалось эффективным. Но профсоюзы, особенно наиболее активные, все еще страдавшие от безразличия и даже враждебности администраторов Франклина Делано Рузвельта годом ранее, средний класс и специалисты, которые все еще не видели решения своих проблем в более мягкой, но тем не менее продолжающейся депрессии, левые группы, особенно те, которые находились под влиянием марксистского мышления, относились к Франклину Делано Рузвельту с большим подозрением.
В Москве, читая газеты и материалы, пришедшие из Соединенных Штатов, я видел, что хотя американские коммунисты изменили свое отношение к Новому курсу, их реклама и реклама в каналах, на которые влияла Коммунистическая партия, продолжали настаивать на формировании третьей партии, т. е. Фермерско-трудовой партии. Для того периода это была худшая из возможных новостей. Вместо того, чтобы объединить силы левого центра вокруг Рузвельта, они раскололи бы их еще сильнее, чем они были. Я с большим нетерпением ждал правых элементов Кофлина-Лонга, надеясь, что они сформируют третью партию. Если бы они это сделали, это раскололо бы голоса правого центра, в то время как мы добиваемся единства всех сил левого центра, тем самым обеспечивая антинацистский результат. Все материалы, приходящие из Соединенных Штатов, указывали на то, что вот-вот произойдет нечто совершенно противоположное.
Андре Марти, французский представитель, был членом Секретариата Коминтерна из девяти человек, его руководящего ежедневно действующего органа. Я пошел к нему. Он сказал: «Давайте поговорим с Ману». Мануильский спросил меня: «Что вы предлагаете? Вы знаете, что в своем докладе Седьмому конгрессу Димитров восхвалял идею Американской партии о Фермерско-трудовой партии». Я утверждал, что были времена, когда Фермерско-трудовая партия могла бы быть хорошим делом. Но в обстоятельствах, которые сейчас назревают для президентских выборов в Соединенных Штатах в 1936 году, она бы выбрала другого правого, и это было бы либо пронацистским, либо в лучшем случае принесло бы пронацистский нейтралитет.
Мануильский, казалось, был впечатлен.
«Подготовьте краткое изложение своей позиции, — сказал он, — и мы все пойдем с ним к Димитрову и посмотрим, что он скажет».
Это было тяжело. Мне казалось, что изменить мнение этого человека — это слишком много. Но это было важно. На карту было поставлено так много.
У Димитрова была сбивающая с толку привычка, когда он слушал спор наедине — он иногда поворачивал свой стул к стене так, что слышал вас, но не видел, и вы не могли смотреть на его лицо, вы говорили ему в спину или в сторону. Я был свидетелем этой его странности несколько раз позже и приспособился к ней, но это был мой первый опыт, и это было расстраивающе. Более того, я записал то, что должен был сказать. Когда он увидел меня с листами бумаги в руке, он попросил их, положил их на стол лицом вниз и сказал мне говорить. Марти и Мануильский сидели рядом бесстрастно. Немецкий язык для меня — приобретенный язык, и в тех грохочущих обстоятельствах я забыл многие слова, которые мне были нужны для перевода моих мыслей, которые, естественно, были на английском. Это заняло двадцать минут, и я был уставшим и не совсем довольным в конце.
«Вы показываете все опасности в американской ситуации, — сказал он, — но не предлагаете, что делать».
На этом этапе мой немецкий не был готов к тонко сформулированному сложному ответу. Поэтому я предложил:
«Мы должны найти способ поддержать Франклина Рузвельта, даже критикуя некоторые его недостатки».
«Я думаю, мы должны поддержать Рузвельта. Никакой Фермерско-лейбористской партии, мы просто поддерживаем Рузвельта, мы и все наши друзья».
Димитров был очень задумчив. Через некоторое время он сказал.
«Мы не можем обсуждать это без Фостера и Браудера. Фактически, Конгресс принял решение, что мы не должны вмешиваться в дела отдельных стран. Но если вы говорите, что ваше письмо будет проигнорировано Браудером, то, возможно, мы сможем провести обсуждение здесь, чтобы помочь им обдумать это без принятия нами какого-либо решения. Я хочу услышать, что Браудер и Фостер скажут по этому поводу. Отправьте им телеграмму с просьбой приехать. А пока принесите мне Конституцию Соединенных Штатов, ваши избирательные законы и любые другие материалы, которые могут иметь отношение к этому вопросу».
Я понятия не имел, вынес ли Димитров суждение о том, что я сказал. Из предыдущего опыта я знал, что всякий раз, когда Браудер узнавал, что какое-либо предложение исходит от меня, его глубокий фракционный инстинкт был против него. И если Димитров присоединился к нему, это было обречено.
В то время, в 1935 году, поддержка коммунистами кандидата прокапиталистической партии была поразительным отходом от всей предыдущей практики и политики. Даже если бы Браудер прочитал мое письмо без своей привычной враждебности, он бы побоялся поддержать Рузвельта на любых выборах из-за страха критики со стороны других коммунистов. Однако, если бы это было благословлено коммунистами за рубежом, это бы укрепило его хребет.
Мне повезло, что я оказался в Москве. Если бы я мог получить здесь какую-то важную поддержку, то, по крайней мере, меня бы услышали, и мы могли бы добиться некоторого единства среди американских левых сил для переизбрания Рузвельта.
Однажды в начале декабря Мануильский позвал меня в свой кабинет в отеле «Люкс» и, посмеиваясь, спросил, волнуюсь ли я. Разве я не знал, что Димитров, скорее всего, поддержит все, что захочет Браудер, поскольку Браудер был секретарем партии? Разве я не думал, что совершил ошибку, противореча мнению, высказанному Димитровым на съезде относительно предлагаемой Фермерско-трудовой партии? и т. д. и т. п. Чем больше он говорил, тем больше я смущался. Когда я начал задаваться вопросом, не действовал ли я слишком дерзко, он внезапно разразился смехом:
«Не волнуйся. Мы с Димитровым говорили об этом со Стариком, и Старик думает, что у тебя правильная идея. Это еще не официально, так что держи это в секрете».
«Старик» был Сталин. Он ненавидел, когда его так называли, но Мануильский чувствовал себя озорным.
«Знаете, почему я думаю, что товарищ Сталин согласен с вами? — продолжал он. — Потому что он хочет сохранить Элеонору на своем посту». Мануильский от души рассмеялся собственной шутке. Он делал любезности, чтобы дать мне время собраться с мыслями.
Но это стало своего рода постоянным предметом веселья для них обоих. Всякий раз, когда я встречался с Мануильским, что случалось часто, или со Сталиным, что в этой поездке случалось редко, они приветствовали меня:
«Как здоровье Элеоноры сегодня?»
Или: «Скажите, товарищ Дарси, Элеонора — настоящий мозг в правительстве, не так ли?»
Или «Откликается ли американский народ на Элеонору?»
Или «Держит ли Элеонора Рузвельта на правильном пути?»
И всегда были широкие улыбки и смех.
Должно быть, за этим добродушным поддразниванием миссис Рузвельт скрывалась какая-то история, но я так и не узнал, что это было. Я знаю, что все они восхищались ею и думали, что она помогает президенту.
Фостер и Браудер приехали позже в декабре. Они согласились, что было бы хорошо поддержать Рузвельта как независимых, заставить профсоюзных деятелей, на которых мы влияли, фермеров, профессионалов и средний класс, сделать то же самое. Также, что в качестве формальности Коммунистическая партия должна выдвинуть своих собственных кандидатов и использовать кампанию, чтобы сосредоточить атаку на республиканском билете, который должен был быть побежден любой ценой. Устно мы призывали людей голосовать не за наш билет, а за билет Нового курса. Нам нужно было выставить наш билет на поле, чтобы свести к минимуму неоправданную красную травлю против Рузвельта. Браудер должен был созвать заседание Национального комитета по возвращении и представить им эти предложения с благоприятной рекомендацией. Все получилось так, как и планировалось.
Главным образом это привело к объединению профсоюзов вокруг ФДР. Они тогда были на подъеме, и эта почти единодушная поддержка создала про-ФДРовскую подножку по всей стране. При почти 100%-ной поддержке левых Рузвельт сосредоточился на своих правых оппонентах. Это развеяло сомнения начала 1935 года относительно его переизбрания и в конечном итоге дало ему убедительную победу.
Какого прогресса мы достигли с встречи в январе прошлого года, когда Браудер поручил своему топорику Майнору «втирать мне в голову конский навоз», потому что я отказался нападать на Эптона Синклера как на фашиста! С января по декабрь 1935 года это был хороший год; бурный, но все же он закончился нормально. Год начался с катастрофических предзнаменований для Рузвельта и закончился большим поражением правых, чем когда-либо за всю нашу предыдущую избирательную историю.
Эпилог всего этого ироничен - некоторое время спустя я узнал, что в те самые месяцы, когда я вел кампанию за Рузвельта, он поручил генеральному прокурору рассмотреть, нельзя ли предпринять против меня какие-то действия на том основании, что я коммунист, «пытающийся свергнуть правительство»! Цитируя Билла Бендикса, «Какое отвратительное развитие событий». Правые называли Рузвельта коммунистом. Рузвельт называл меня коммунистом. Все, что я делал, это кричал: «Помогите, помогите, нацисты идут».
Я начал с глубокого подозрения в отношении либералов, но они не могли быть такими уж плохими, – иначе почему я в конце концов поддержал величайшего либерала из всех, который, по-видимому, даже не любил меня? В конце концов, это было больше, чем просто поддержка, потому что позже, когда умер Рузвельт, моя печаль была глубокой и лишь немного интеллектуальной. Тем не менее, я не могу забыть неумолимую ярость, с которой они преследовали Гарри Бриджеса, которого спасла верная поддержка грузчиков и гениальность его адвокатов во главе с умелым Ричардом Гладштейном. Излишне говорить, что не было никакого преследования, даже никакого осуждения тех, кто убил забастовщиков…