2
Мы едем через пустыню. Все вокруг рыжевато-коричневое, почти безжизненное. Белые пики гор остались далеко сзади. Чем дальше, тем более ровное и более пустынное пространство вокруг. Все реже встречаются островки зелени. Только непобедимая верблюжья колючка растет где хочет не обращая внимания на отсутствие воды, жару или что-то еще.
И я от безделья фотографирую пейзаж за окном машины. В какой-то момент Али просит этого не делать, мол здесь участок трассы, на котором фотографировать нельзя. Вроде как есть какие-то правительственные объекты. Объекты никто и никогда тут не видел, но правительство утверждает обратное и никто не спорит.
Мы проезжаем мимо крутого холма, на боку которого белыми камнями выложена какая-то надпись на фарси.
– Не знаю, можно ли перевести на русский корректно, ага-Рагим. Дословно - повелитель времени, мы готовы к твоему приходу.
Но то ли повелитель времени, не приходит, то ли напротив, обитает именно в этих краях. По пейзажу вокруг вообще невозможно определить какой сейчас год и даже век. Но пользуясь случаем я начинаю допытываться у Али об особенностях законодательства Ирана. Как интегрированы исламские нормы в светские законы?
– Рагим муэллим, тут все сложно. Разделение светской и духовной жизни в Иране – это как отделение иронии от сарказма. Но я могу привести пример исламских норм в уголовном кодексе. Есть такое понятие как «око за око». Если кто-то умышленно убил человека и его поймали, то семья убитого может просить равноценного наказания. То есть убийцу казнят. Но семья может и простить этого человека, тогда его просто посадят в тюрьму. Потому что прощение не снимает ответственности.
– Через повешение, господин Джафари. И я сразу скажу, нет, публичных казней давно нету.
– А семья убитого имеет право присутствовать на казни?
– Конечно. И может простить человека в последний момент. Так часто бывает. Особенно когда они видят слезы. А сейчас я предлагаю посетить комнату для размышлений, Рагим муэллим.
Али показывает вперед. Посреди безвременья и пустыни вдруг вырастает оазис с деревьями, фонтанами и современным торговым центром из стекла и стали. Внутри кондиционированный прохладный воздух, кафешки, магазинчики, запах кофе и мягкие диванчики для отдыха. Комнатой размышлений Али называет туалет. Только так, почему-то. Ни разу он не сказал просто туалет.
Что мне точно нравится в Иране - огромный выбор безалкогольных коктейлей. Я как непьющий человек страдаю в большинстве европейских кафе и ресторанов от скудности выбора напитков. Здесь, по понятным причинам все наоборот.
Мы оставляем оазис позади и я снова пристаю к Али с провокационными вопросами.
– А как у вас с домашним насилием?
– Намного лучше чем в моем детстве, ага Рагим. Сейчас есть специальные организации, которые за этим следят.
– То есть если муж ударил жену, то…
– Ой, – Али смотрит на меня удивленно, – Если ударил - то это полиция, психиатрическая экспертиза, принудительное лечение и охранный ордер. Я думал ты про психологически и финансово неблагополучные семьи, а не про такое.
– То есть уточню, если, например, мужчина преследует женщину, то она может обратиться в полицию и ему запретят приближаться?
– Не обязательно женщину. Например я должен кому-то денег, он пришел к моему дому и кричит мне в домофон, мол Али, нехороший человек, я твою маму на базаре видел, отдай деньги! Он порочит мою честь. Я могу в суд подать и ему запретят приближаться. А у вас в Росси не так?
– А вот там Иранский Ватикан, – почувствовав, что я не знаю как бы корректно ответить на вопрос переводит тему Али, – там всякие исламские учебные заведения.
Местный Ватикан меня интересует мало. Я все никак не могу поверить словам Али.
– Ладно, ты говоришь про то, как это должно быть в теории, а как на практике, много случаев домашнего насилия?
– На практике, господин Джафари, долбоебов везде хватает. Всякое бывает. Но я бы сказал, что это редкость.
Впервые слышу, как Али матерится. У него хорошо получается, даже без акцента.
– А к полиции тут как относятся? Обращаются? Уважают? Боятся?
– Если из нашего поколения, то хорошие люди. Из старшего, могут нагрубить. Но все равно помогут. Кроме одного случая - если это политический вопрос.
– Тогда, как у нас говорят, тебя даже господь бог не разыщет. А вон там карьер, видишь? Там добывают мрамор и продают под итальянскими брендами. Сам, подумай, ага Рагим, откуда в Италии столько мрамора?
Дальше едем молча. Думаем каждый о своем. Через час въезжаем в Кашан. Город, где производится розовая вода. Тут каждый миллиметр связан с этой розовой водой. Ей забиты все магазины. На каждом метре греются чаны с розами, выпаривается и конденсируется сироп (или как это назвать). И всюду горы лепестков роз. Как они умудрились выращивать столько роз в пустыне - я не знаю.
Пока гуляем по шахскому саду, разглядываем пятисотлетние кипарисы, древний дворец и бани Али рассказывает, что местную розовую воду закупают саудиты. Но не для того, чтобы пить, а для того, чтобы омывать ей каабу.
В Кашане когда-то были свои Монтекки и Капулетти. Семьи Табатабаи и Буруджари. Борьба, интриги, вражда и все такое. И как положено история любви. Парень из Табатабаи пришел к главе клана Бураджари и попросил руки дочери. Но в отличии от итальянцев все решилось попроще. Глава семьи сказал, что если парень построит такой же красивый дом, в каком сейчас живет девушка, то он даст свое согласие на брак. Есть в этом что-то логичное.
Времени на долгие прогулки у нас нет, поэтому мы едим, расплачиваемся и едем дальше. Кстати про деньги. Местная валюта - иранский риал. Один рубль равен примерно 6000 риалов. В итоге хорошо поесть одному человеку это примерно 10 000 000 риалов. Купюры и ценники с кучей нулей вызывают путаницу. А иранцы все это усложняют дополнительно. Они ввели понятие туман. Туман - это 10 риалов. То есть в магазине могут сказать не миллион риалов, а что тысяч туманов. И я не знаю почему они не проводят деноминацию.
Мы едем дальше и я снова пристаю к Али.
– А как у вас относятся к психологам? А какая у вас служба в армии? А сколько служат? А что по поводу медицины? А как то, а как это?
– Сейчас все объясню, ага Рагим.
К психологам (клиническим) относятся оч положительно. Психология в моде и почете. Предполагается (по крайней мере в городах), что человеку надо бы «ходить к терапевту, как в баню». То ли по легенде, то ли на самом деле это заслуга бывшего психолога шаха, позже ставшего психологом имама.
В армию призывают на год. Геям вместо службы дают военник после прохождения комиссии. Суть комисси в том, чтобы не допустить, чтобы кто-то откосил, назвавшись геем.
Медицина бесплатная и хорошая. В общем-то я и без слов Али знал, что в Иран ездят делать зубы, пластику и некоторые сложные операции.
– Ну ты же меня обманываешь, Али! Ну по твоим словам тут рай!
– Нет, господин Джафари, говна тут хватает. У нас есть такая пословица… не могу перевести на русский. Что-то вроде, человек не проходит в ворота, но проходит в игольное ушко. Какие-то сферы у нас хорошие. Социалка, местное самоуправление, продукты, например. А где-то полный швах. Правительство, внешняя политика, религиозные фанатики. Я же не дурак, я же знаю где живу. Вот как пример поговорки, мы на какой машине едем?
Смотрю на руль, потому что раньше не обращал внимания.
– Эта машина полностью производится в Иране. И да, это пежо. А импорт иномарок почти запрещен. В итоге, например, двухсотый крузак 2015 года может стоить 300 000 долларов. И его оторвут с руками. А пежо - это не иномарка. Но вот ввозить мазератти можно почти без пошлин. И Иран чемпион по покупкам мазератти. Жилье у нас очень дорогое! А вот коммуналка, копеечная. Все мои платежи в самый затратный месяц - семь долларов. Бензин - шесть рублей за литр. По меркам мира, минимальная зарплата в 400 долларов - это мало. А в Иране ты на них вполне неплохо можешь жить. Понимаешь? В ворота не проходим, в игольное ушко - пожалуйста. Вот туда смотри, ага Рагим.
Мы останавливаемся у очередного оазиса с какой-то старинной мечетью. Ничего особого я в ней не вижу, а Али, очевидно, ждет когда я что-то рассмотрю.
– Хм… – наконец замечаю, – Это разве не зороастрийский символ? Лев борется с быком…
– Да, он, – хитро улыбается Али, – А мечеть построена присефевидах. То есть когда страна уже давно приняла ислам шиитского толка.
– А вон там кипарисы! И Аждаха!
Я вдруг понимаю, что роспись, казавшаяся типичными цветочными узорами почти полностью состоит из зороастрийских символов.
– Ты спрашивал, – говорит Али, – Я показываю. Голова есть - думай сам.
А потом он вдруг переводит тему и рассказывает поо уникальные иранские бани, к которым подводился метан из канализации в качестве топлива. О том, как тянули многокилометровый трубопровод в Кашан, благодаря чему волшебный оазис и возник. Рассказыват почему на одной створке двери молоточек, а на другой кольцо. Если пришла женщина, стучит кольцом, получается звонкий, чуть вибрирующий звук. Пришел мужчина - стучит молоточком. Глухой, низкий стук. И в доме знают пол пришедшего и соответственно ему отпрравляют встречать гостя женщину или мужчину.
Я уже в машине соображаю, что своими байками Али отвлек меня от темы зороастризма и заболтал. А в пустыне уже темнеет. Посреди ничего вдруг появляются многоэтажки. Такие могли бы стоять в Балашихе или в Мурино. Те же панельки. Человейники. Но в пустыне они смотрятся особенно странно.
– В Исфахан въездаем, господин Джафари. Крюк делаем, но мимо нельзя проезжать, ты должен этот город увидеть. Это тебе не Тегеран. Тут красиво.
И не врет. В городе очень красиво. Огромные пешеходные улицы-сады с фонтанами, каравансараи и старинные мечети. Роскошь и сплошной базар.
Перед сном успеваем поужинать м немножко прогуляться. Али ведет меня к тридцатитрехарочному мосту. Рассказывает историю о грузине, который его построил, но я уже ничего не воспринимаю. Слишком много информации. Мы стоит на красиво подсвечнном мосту, соушаем уличного музыканта и смотрим на черную реку, по которой плавают лодочки с туристами.
– Тебе повезло, ага Рагим, неделю назад воды не было. Без нее некрасиво.
– Ее перенаправляли в другое русло. Воду пускали в Йезд. Исфаханцы очень возмущались. Даже протесты были.
– А зачем реку направляли в Йезд? Там своей воды нет?
– Там всегда были проблемы с водой. Он стоит в самом сердце пустыни. Там почти не бывает осадков.
Именно в Йезд я и еду. Именно там сохранились зороастрийские святыни. Башня тишины, храм, в котором две тысячи лет горит огонь, община, священники.
– Подожди, – до меня доходит, – Но если реку вернули в Исфахан, то в Йезде опять нет воды? А я смотрел прогноз, там под сорок градусов…
– Посмотрим, ага Рагим. Может и нету. Но ты ведь хотел увидеть Аждаху?
– Говорю ты ведь хотел увидеть дахму? Дахма, ну? Башня тишины.