4
Ночные кошмары, вызванные поднявшейся температурой сменились кошмаром утренним. Бледный Али встретил меня по дороге на завтрак чуть ли не у выхода из номера. Он вскочил с лавочки в саду, где сидел, кажется очень давно. Хотя мы и договаривались встретиться только через час.
– Что сделал? – я удивился собственному хриплому голосу.
– Зачем ты писал в телеграме про нас? Я же тебе говорил, никому не рассказывай, а ты рассказал всем!
Плавный, расслабленный и немножко снисходительный Али превратился в суетливого и потеющего мужичка.
– Да что я такого написал? (То, что вы читаете)
– Все написал! Про психолога имама, про геев, про то, что говна тут хватает! Мы с тобой в одной тюрьме за это сидеть будем! Мне уже позвонили! Рагим джан, не пойми меня неправильно просто…
Али стал тараторить что-то про то, что он понимает, что я писатель, что я пишу заметки и с точки зрения обычного человека в них ничего нет, но надо же понимать, что не все думают как Али. Что тут своебразная страна и всякое бывает. Что он уже видел такое, и это плохо кончилось.
Я не спорил, просто молча шел к спрятанной в саду кафешке, где и проходил завтрак. Птицы, как будто уловили настроение Али – голосили как сумашедшие и метались с ветки на ветку.
– Хотя бы поменяй имена! – продолжал Али, – Напиши, что тебя сопровождал… Например Руслан! Да! Русский гид в Иране!
– Я все удалил, – успокоил я Али и показал свой канал в телеграме из которого действительно только что убрал все заметки об Иране.
Али принялся снова извиняться и объяснять, почему я поступил правильно. Я не слушал, я наконец-то добрался до горячего чая.
– А одного режиссера приговорили к заключению в тюрьме и порке за то что…
Я пил чай и надеялся, что это как-то поправит больное горло. Али так и не уймется. Все время он будет периодически возвращаться к этой теме. Извиняться, оправдываться, что-то объяснять. Доказывать, что я поступил благоразумно. Говорить, что он-то понимает, что это искусство, а они не понимают. Кто такие они Али не говорил. Просто они.
– Пойдем город смотреть, можно пятничную мечеть посетить, можно…
– Ты же говорил, что мы встретимся с кем-то, кто ответит на все мои вопросы про зороастризм?
– Ситуация немножко поменялось, у этого человека срочные дела и он не может встречаться.
Нетрудно догадаться, почему именно поменялась ситуация. Получается, что я сам подрубил сук на котором сижу простыми заметками в телеграме. То ли я совсем разболелся, то ли еще почему-то, но я даже не расстроился. Ну, не встречусь я с этим человеком, ну и что? Я все еще могу поехать к Башне Тишины, я все еще могу посетить Атешкадех.
– Давай мы как-нибудь потом город посмотрим? Поехали сразу в зороастрийский храм.
– Как хочешь, господин Джафари.
Храм расположился недалеко от центра города и оказался в точности таким же как на фотографиях, которые я видел. Небольшое прямоугольное здание с колоннами и фравахаром. Фаравахар - это тот самый знаменитый символ в виде окрыленного солнца и бородатого мужика. На западе он давно стал частью околоперсидского дизайна и используется просто для красоты. А тут он вполне себе религиозный символ. Слева, снизу и справа от фаравахара три надписи на персидском.
– Знаешь что написано, Рагим джан?
– Благие мысли, благие слова, благие поступки.
Перед самим зданием круглый прудик, а вокруг сад с кипарисами. Кипарис - это зороастрийский символ стойкости, силы, вечной жизни и вообще. Все колонны во дворцах разнообразных шахов сделаны из кипариса (ну кроме тех, что каменные). А еще забавно, что тот узор, который мы называем огурцами - это стилизованное изображение кипариса. Ну, по версии Али, как минимум.
Сам храм разделен на две части. В одну пускают зороастрийцев совершающих свои религиозные обряды в другую туристов. В туристической части есть только окно, через которое можно увидеть чашу и горящий в ней огонь.
– Тысяча пятьсот пятьдесят лет, – заканчиваю фразу за Али.
– Правильно, Рагим муэллим! А знаешь откуда его принесли в этот храм?
– Из Ардакана, а туда из Акды, а туда из Атешкарян парса. Мне больше интересно, где хранился огонь до того, как построили храм?
– Что ты имеешь в виду, ага Рагим? – вроде бы не понял Али.
– Ну, храм построили в 1940 году, а огонь в Йезд принесли примерно в 15 веке. Тогда мусульмане не позволяли зороастрийцам проводить свои ритуалы и уж тем более строить храмы. Так и где он был?
– Наверное прятали где-то, – логично предполагает Али.
– А остальным что сказали? Что потеряли? Что не донесли? Что он погас? Если больше двух человек хранит какой-то секрет, то это уже не секрет. Зороастрийская община явно больше двух человек. Как они сохранили огонь?
– Хорошо прятали? – предположил Али.
Нам повезло и мы застали момент, когда священник (в российской литературе он мобед, а на персидском он мубад) подкладывал дрова в огонь. Насколько я знаю для этого используется только персиковое или абрикосовое дерево. Мужчина одетый в белое, с белой же тканевой маской почтительно но деловито провел ритуал.
Белая маска, кусок ткани закрывающий лицо до глаз нужен для того, чтобы не осквернить огонь своим дыханием. Вообще, мне кажется нужным пояснить одну важную штуку. Может показаться, что зороастрийцы поклоняются огню, но это не так. Огонь для них - это символ бога. В некотором смысле - это что-то вроде иконы для христиан. Просто эта икона почти живая в плане условий своего существования. В карман не положишь.
Да и само слово зороастризм европейское. От пророка Зороастра (Заратуштра). Самоназвание - маздаясна. Благая вера. И да, машина мазда не случайно так названа.
Помимо храма на территории есть фотогалерея. Фотки ритуалов с объяснениями значения, разные священные места и тому подобное. Кстати, спасибо арабским завоеваниям (ирония) из-за которых все самое святое из сохранившегося находится в пустыне и горах вокруг Йезда. Куда не добрались в общем-то.
А еще, судя по всему, зороастрийцы чрезвычайно практичные ребята. Есть пять мест, которые прям обязательно надо посетить. Причем посетить в определенные даты. Ну допустим с 1 января, по 1 марта. Почему? Просто потому что погода в эти даты этом месте самая благоприятная. В остальное время то жара, то бури, то еще что. Не фиг мол преодолевать, если можно спокойно приехать и помолиться.
Я почему-то (наверное недооценил поднявшуюся температуру) представил плакат типа «Паломник, если бы Ахурамазда хотел усложнить тебе жизнь, он бы лишил тебя мозгов. Не надо усложнять то, что можно сделать просто».
Среди прочих священных мест было одно под названием Чак Чак. Я не смог пройти мимо и поинтересовался у Али, в чем суть названия.
– Во время арабского завоевания зороастрийцы вынуждены были бежать из города и прятаться. Парс бану… Как это по вашему, принцесса. Тоже бежала в горы и спряталась в пещере. Там она плакала и ее слезы капали на пол со звуком чак-чак-чак. И в этом в этом месте забил ручей. Он до сих пор капает с таким же звуком.
– Это, ага Рагим, к вопросу об арабской письменности и персидском языке. У арабов нет буквы П и поэтому она заменилась на Ф. И потом это перетекло в речь. Так что если читать на арабский манер, то фарс бану. Госпожа персов!
В целом я скорее разочаровался. Да, вроде как это самый известный зороастрийский храм, вроде как даже действующий но все это… слишком туристическое что ли? Кругом сувениры какие-то, коммерция.
Дахма, она же башня тишины, она же башня молчания - это зороастрийское погребальное сооружение. На вершине башни тела умерших сушило солнце и если птицы. Сразу поясню почему именно так. Четыре священных элемента (ну тут без неожиданностей, это просто огонь, вода, воздух и земля) не должны оскверняться. Закопать труп в землю - осквернить землю (иногда и воду). Сжечь - осквернить огонь. По поводу воздуха я не знаю, но видимо чего уж поделать.
Когда-то дахмы находились вдали от городов. До них приходилось добираться несколько часов, но это было давно. Города выросли. Теперь башня тишины стоит на окраине. Прямо у дороги. Но это, кстати, не облегчило путь к дахме. Потому что пробки компенсировали прогресс в скорости передвижения.
Всю дорогу Али с кем-то разговаривает по телефону. И судя по тому, что его постоянно перебивают и он вынужден начинать каждую свою фразу по три раза - разговор даже не то что неприятный, но почти унизительный.
– Из Тегерана. – удивительно односложно отвечает Али.
– Спрашивали что ты там написал в телеграме.
– Я так и сказал ага Рагим. А они спрашивают что именно ты удалил.
– Что я не могу сказать такое, я же не дурак.
Башня оказалась музейным объектом. Точнее обе башни. Их неожиданно оказалось две. Два широких круглых строения компенсируя недостаток собственной высоты стояли на высоких скалистых холмах. А за ними скалистая коричневая пустыня. У подножия холмов несколько глинобитных построек с башенками и куполами. Вот и все.
Пришлось купить билетик. Это очень иронично, но на билетике изображен фаравахар и написано welcome to tower of silence. Я представил как такой же билетик выдают трупу
– А почему? Зачем вообще кому-то строить два таких сооружения так близко друг к другу.
– Я не знаю точно, но вроде бы левая, более разрушенная, выработала свой ресурс.
– Как это возможно? Грифы наелись или что?
К башне вела лестница с огромными неудобными ступенями и Али принялся тихо ругаться на каждом шагу, не забывая объяснять мне как тут все устроено.
Здания у подножия башни предназначались для прощальных ритуалов. Обернутого в саван усопшего привозили сюда родственники. Тут читались молитвы, проливались слезы. Можно было остаться с покойным подольше, например на всю ночь. Для долгого прощания можно было снять себе отдельный домик.
После чтения молитв и прощания родственники покидали это место. Тогда с тела покойного снимали саван и несли на вершину башни. Сама вершина выглядит как огороженная высоким бортом круглая площадка с колодцем посередине.
Существовали определенные правила укладки мертвых. Обычно их клали в три ряда. В три кольца, если угодно. Внешний, вдоль борта, предназначался для мужчин. Средний - для женщин. Внутренний, возле колодца, для детей.
Читая молитвы мертвого укладывали на его место и оставляли. Он проводил на вершине башни не более сорока восьми часов. Этого времени птицам хватало, чтобы полностью обгладать кости. Когда грифы заканчивали свою работу, скелет сбрасывали в колодец. Колодец очень глубокий, но выложен камнями или вообще выдолблен в скале. Для того, чтобы останки не касались земли и не оскверняли ее.
После этого в колодец лили кислоту под названием тизаб. Понятия не имею из чего она состоит. А потом сверху еще и засыпали пеплом. На этом весь ритуал заканчивался.
– Есть такая байка, ага Рагим, что когда человека клали на башню, то по поведению грифов можно было понять, попадет он в рай или в ад.
– Трупоеды всегда начинают с глаз. Если птица клюет правый глаз, то человек попадет в рай. Если левый - в ад.
Теперь о тех, кто вообще мог наблюдать за таким. Как помните, родственники не поднимаются на башню. Они прощаются с усопшим у подножия. Люди, которые читали молитвы, относили труп на башню и вообще обслуживали всю инфраструктуру назывались неса салар.
– Главное, не путай с арабским словом неса, обозначающим женщину, Рагим муэллим! – предостерег меня от чудовищной лингвистической неразборчивости Али, – Это именно парсийский термин!
Неса салар всегда было двое. Не больше, не меньше. Это были люди совершившие какое-то жуткое преступление, клятвоотступники, грешники. И их отправляли обслуживать башню в качестве наказания. Альтернатива, видимо, была еще хуже.
Эти люди не могли контактировать с кем либо кроме друг-друга. Не могли уйти от башни. Они должны были обслуживать все помещения, следить за чистотой, читать заупокойные молитвы и, конечно, выполнять все действия связанные с трупами.
Сразу замечу, такие похороны последний раз проводились лет 70 назад. Теперь зороастрийцы хоронят своих усопших в земле, но в тяжелых каменных саркафагах, которые не позволяют телу соприкоснуться с землей (соответственно и осквернить ее). А рядом с могилой сажают дерево. Недалеко от дахмы виднелось современное зороастрийское кладбище с ровными рядами деревьев.
Какое-то время мы стояли на башне. Я зачем-то сфотографировал площадку, колодец, даже лестницу. Что тут еще можно было делать?
Мы спустились вниз и я решил подняться на вторую башню, чтобы сфотографировать с нее первую. Она располагалась повыше и я подумал, что можно будет поймать хороший кадр. Али отказался от еще одного восхождения и сказал, что подождет меня в машине.
По разрушенным ступеням ведущим к башне вокруг холма я пошел один. Судя по всему эта дахма была сильно старше и явно не пользовалась популярностью у туристов. Ступеньки развалились, часть из них вообще смыло, поэтому пришлось перепрыгивать через промывы, а иногда и чуть ли не карабкаться по камням.
Но вид отсюда точно был лучше. И это понял не только я. Почти у самой башни, в небольшом гроте чуть в удалении от ступенек тискались парень и девушка. Настолько увлеченно, что даже не обратили на меня никакого внимания. Интересно, можно найти еще более странное место для того чтобы полюбоваться видом и потискаться? Или наоборот - место идеальное.
Я успел подняться на башню, сделать несколько фотографий и меня прямо таки ударило ветром с песком. Он не то чтобы резко поднялся, он ударил. Как будто мне в спину врезалась волна. Я чуть не упал, еле удержал в руках телефон и отскочил назад. Глаза, уши и нос сразу же забило песком. Я понимал, что надо прижаться к другому борту башни, чтобы укрыться от ветра, но так же понимал, что если пойду к нему по прямой - то упаду в колодец.
Я максимально опустил кепку, так чтобы козырек защищал лицо, дотронулся рукой до борта башни и пошел полукругом. Это оказалось сложнее чем я думал. Если до этого песок бил мне в спину, то теперь напротив. Мне пришлось наклониться и давить вперед, чтобы хоть как-то продвигаться. Ощущение такое, будто ты пытаешься засунуть голову в ведро с песком.
Меня, конечно, накрыла паника и первое, что пришло в голову - это то что я обновлю статистику. И гиды будут говорить не о том, что последнего человека похоронили тут 70 лет назад, а о том, что какой-то тип самозахоронился тут буквально недавно.
Все таки стало полегче, я дошел до противоположного борта и сел на корточки. Теперь можно было бы относительно спокойно отдышаться и одуматься, но это в теории. На практике мне показалось, что сверху на меня сыпется столько песка, что он меня накроет с головой. Что я просто задохнусь. И он не кончался.
Я вспомнил надпись у дороге, что-то о повелителе времени. Потом вспомнил, что у поздних зороастрийцев тоже есть фигура олицетворяющая время - зурван (я сейчас очень упростил). И кажется он решил запереть меня в этой секунде. Песок будет сыпаться всегда, но всегда его будет недостаточно чтобы все закончилось. И я буду в ужасе жаться к борту.
В зороастризме есть довольно сложная, уникальная концепция борьбы добра и зла. Люди не просто свидетели битвы этих крайностей, но непосредственные участники. Каждый должен выбрать сторону и принять участие. Ты за добро? Надо делать вот это. За зло? Наоборот. В какой-то момент (зороастризм сильно менялся на протяжении своей истории) была даже система подсчета благих дел. Даже, условно, некая виртуальная валюта, которую начисляли за каждое доброе дело. И кажется даже определенная цена на вход в рай. А возможно, даже там в раю, можно было приобрести места получше или вообще бизнес класс.
И я зачем-то пытался лихорадочно высчитать, хватает ли у меня денег хотя бы на эконом или вообще на борт не пустят? Но все закончилось. Зурвану надоело меня пугать и буря стихла. Мгновенно. Так же как и началась. Я стал спускаться с башни и вытряхивать песок ото всюду, откуда только можно. Парочка по прежнему тискалась в гроте. Возможно они и бурю не заметили.
У подножия башни меня встретил встревоженный Али.
– Что, опять из Тегерана звонили? Опять надо что-то из телеграма удалить? Или наоборот заново написать, чтобы они могли почитать и велеть удалить?
– Нет, ага Рагим, я просто переживал. Буря - это опасно.
– Нет, надо ехать в гостиницу. Ты очень плохо выглядишь. Надо отдыхать. А в старый город пойдем завтра. Тебе понравится, я обещаю.
– Да почему просто сейчас не съездить?! – разозлился я. – Что происходит?