5
Снился мне, конечно, дед. Он сидел в своем кресле у печки и читал что-то на фарси. Медленно водил длинными тонкими пальцами по строкам. И рука не перескакивала на следующую строку, а снова возвращалась к началу. Бесконечно. Как гифка.
Я проснулся уставший и с абсолютно больным горлом. Но температура, кажется, несколько отступила. Поэтому я смог отправиться в сад на завтрак.
Там я молчал и слушал то пение птиц, то щебетание Али. Я совсем не слушал что он говорил. Воспринимал его голос как успокаивающую музыку.
Когда у нашего столика, прямо передо мной появился помятый мужчина в идеально отглаженной рубашке я вздрогнул и посмотрел ему глаза. Глаза у него были усталые и прозрачные. Они не имели своего цвета, просто отражали то, что вокруг. Сейчас из-за того, что мы сидели в саду глаза стали зелеными. Мужчина что-то тихо и устало сказал, обращаясь, очевидно, ко мне.
– Отдай ему телефон, ага Рагим, – попросил Али без обычной иронии.
Почему-то стало тихо. Хотя секунду назад весь сад старого караван-сарая, где мы завтракали утопал в пении птиц, шуме фонтанов, расслабленных и благодушных разговорах мужчин за соседними столиками.
Незнакомец молча смотрит фотографии в моем телефоне. Потом снова что-то приказывает. Перевод не нужен. Он требует разблокировать папку с удаленными фотографиями, чтобы убедиться, что и там я ничего не прячу.
В конце концов он медленно тянет руку к воротнику и достает из него длинную толстую иглу. Ловко, привычно извлекает с ее помощью сим карту, рассматривает.
Я вспоминаю студента русиста, с которым мы общались на выставке. Это он оформил мне ее на свой паспорт. Будут ли у него проблемы?
Мужчина убирает симку в нагрудный карман и глубоко, ну точно должна пробить кожу на шее, втыкает иглу в воротник.
Я невпопад вспоминаю легенду о гулях. Говорят, что если воткнуть им в шею иголку, то они лишатся воли и будут делать все, что прикажет им человек. Но в точности наоборот.
Мужчина возвращает мне телефон и что-то спрашивает. Я жду перевода, но Али что-то коротко отвечает сам. Незнакомец разворачивается и уходит, каким-то волшебным образом сразу же растворяясь среди снова заговоривших людей, запевших птиц, зашумевших фонтанов и крон деревьев.
– Кто это был? – зачем-то спрашиваю у Али.
– А как ты думаешь, господин Джафари? Разве я тебя не предупреждал, чтобы ты никому не говорил, что едешь искать зороастрийские святыни и ищешь встречи с определенными людьми?
– Нет, ага Рагим, не говорил! Ты написал об этом! В телеграме! И много чего написал про Иран. Ты думаешь они не читают?
– Я же удалил, – оправдываюсь зачем-то.
– Все, кому надо, уже прочитали, ага Рагим! – сокрушается Али, но сменяет тон на менее драматичный, – Теперь можешь спокойно завтракать. Он пожелал тебе хорошего полета сегодня.
– Сегодня мы летим в Тегеран, – поправляю Али, – Домой я еду завтра.
– Вот он тебе и пожелал хорошего полета в Тегеран.
То ли я температура больше, чем я думал, то ли Али говорит какую-то чушь.
– Ты позавтракал, Рагим муэллим?
– Тебе нельзя, господин Джафари. Поехали.
– Прогуляемся по старому городу.
Мы едем по узким кривым улочкам, рассчитанным на движение лошадей, а не машин. Бесконечные кварталы саманных неоштукатуренных домов. Все похожи друг на друга, но при этом нет двух одинаковых. Водитель как всегда молчит. Али как всегда развлекает меня. Что-то рассказывает о городе, о местных достопримечательностях. Я не улавливаю смысл, но его голос действует на меня успокаивающе. Я как будто бы переношусь из машины, в которой меня укачивает в какое-то другое место. Тихое, спокойное, уютное.
– Почему твой дед уехал из Ирана? – спрашивает вдруг Али.
– Фамильное проклятье. Семь поколений нашего рода будут скитаться по земле. Дед ушел из Ирана, отец уехал из Азербайджана, а я, судя по всему, поеду еще дальше.
– Откуда проклятье взялось? – участливо интересуется Али.
– Кто ж знает теперь. А вообще дед бежал из страны после раздела Ирана советским союзом и британской империей.
– А почему в ту сторону бежал?
– Не знаю. Может не знал в какую сторону надо. Думаешь лучше было бы в эту?
Али долго задумчиво смотрит в окно, потом пожимает плечами.
– Не знаю, господин Джафари, может и нет.
Мы останавливаемся у очередного саманного дома, который ничем не отличается от других. Али ведет меня за собой по совсем тонким переулкам, тут едва разойдутся два человека. Наконец останавливается у узкой двустворчатой двери, стучит.
Нам открывает женщина в зеленом платке с красным узором. Вообще вся ее одежда в зеленых и красных цветах.
– Она тебе расскажет про зороастризм и ответит на твои вопросы, ага Рагим.
Я не успеваю задать Али вопрос, женщина начинает говорить, а он переводить. Мы идем по коридорам и переходам на самом-то деле очень большого дома с несколькими галереями, внутренними дворами, бессчетным количеством комнат и комнаток. Но из-за того, что дом одноэтажный (местами двухэтажный) он встроен в кварталы саманных строений и не выделяется. Хотя я в других домах не был, может тут везде такие дворцы.
Женщина (вроде как дочь зороастрийского священника) рассказывает мне про зороастризм. Про жизнь общины, если быть точнее. Начиная с Язгерда 3 (последнего сасанида) при котором арабы и вторглись в Иран. В основном рассказывает то, что можно прочесть в книгах и википедии, но иногда бывают интересные детали.
— Это наш национальный герой по имени Х (это невозможно запомнить и записать) он был крупным купцом, очень помогал общине, но его убили по религиозным и политическим причинам.
– А можно конкретнее? – хрип чудовищный, горло болит невероятно.
– В таком-то году он возвращался из какой-то заморской командировки и правительственные войска атаковали его корабли и всех убили.
– Зачем? Ну всмысле ни с того ни с сего кинулись и крупного купца убили? И всех слуг, охрану и тд?
– Ну возможно дело в том, что он поддерживал антиправительственные силы.
– Поддерживал всмысле высказывался за реформы, как и оппозиция?
– Он поставлял оружие восставшим.
– То есть он вел несколько кораблей иностранного оружия повстанцам и поэтому его убили. – больше вообще говорить не могу от боли в горле.
Действительно. Мы ж точно не знаем. Тут не поспоришь. Зороастрийцы действительно очень притеснялись. Мусульмане относились к ним неоднозначно. Некоторые считали их людьми писания (наравне с иудеями и хоистианами), некоторые нет. Поэтому степень притеснений зависила от частного мнения начальника региона.
То им разрешали молиться своим богам, если они платили джизью (налог на веру), то запрещали все что можно. Например запрещали пользоваться общим водохранилищем (это в пустыне-то), строить ветроуловители, заставляли мужчин носить на правой стороне груди желтый квадрат (где-то мы это видели).
Именно мужчин, потому что женские школы закрыли и вообще, сидите дома. У зороастрийцев, кстати, был свой взгляд на образование. Учились все. И мужчины и женщины. Особенно важным они считали женское образование. Потому что образованная мать залог того, что дети будут образованы. У них, кстати, есть поговорка схожая с азербайджанской. Дай образование мужчине – получишь образованного мужчину, дай образование женщине – получишь образованную нацию.
В общем зороастрийцев притесняли, а они не притеснялись. В силу того, как минимум, что были на голову образованнее и сплоченнее всех вокруг. Это мне чем-то напоминает российских купцов староверов. Там своя тусовка. И судя по всему тусовка до сих пор при деньгах как минимум.
Например, по словам хозяйки дома в каждом городе Ирана у зороастрийцев есть какое-нибудь место, где их единоверец может остановиться и переночевать.
– Это какая-то квартира, купленная на деньги общины?
– Это жилой комплекс на 200 квартир. (Как я потом узнал еще и с охраной и закрытой территорией).
Община разбилась на две сразу после прихода арабов. Часть зороастрийце в ушла в Индию, их теперь называют парсами. Родители Фреди Меркьюри тоже парсы. Сам Фркди до 16 лет получал образование в европейской школе в Индии.
Парсы, кстати, очень поднялись в Индии и стали видными купцами и промышленниками. Это мне известно потому, что до поездки в Иран я был в зороастрийской Индии (тоже на книжной выставке вот совпадение), и вентилировал этот вопрос.
Другая община осталась в Иране и едва не загнулась под гнетом меняющихся настроений мусульман. Общины так долго не контактировали, что возникла разница в календарях, обрядах и догмах. Но парсы всегда считали своей родиной Йезд и в какой-то момент богатые индийский зороастрийцы стали налаживать связь с иранской общиной и помогать деньгами. Самый почитаемый из них (вроде бы) некий Маркар. Он продал все что у него было в Индии и вложил все деньги в иранскую общину. Построил школы, добился массы послаблений, в общем спас положение.
Все это классно, интересно, но… ничего про зороастризм. Стоит мне задать вопрос касающийся религии, хозяйка дома вежливо уходит от ответа. Но я не оставляю попыток, несмотря на боль в горле. Приходится ждать, пока боль чуть утихнет и начинать новый штурм.
– Есть семь бессмертных святых, но есть же и их противоположность? При этом подразумевается, что им тоже можно поклоняться, раз уж тут такой свободный выбор, вы можете мне рассказать об этом?
– Думаю для этого вам надо поговорить с ком-то более подкованном в богословии, я просто женщина (только что рассказывала, что женщины в зороастризме особенно образованы и тут же съезжает таким образом) что с меня взять? Я только бессмертных святых знаю. И то по бумажке!
И тут же переключается на какую-нибудь офигительную историю про очередного купца. Как будто я пришел на заседание бизнес клуба.
– Как называется огонь, который, горит в местном храме?
– Из Индии, – и вдруг опомнилась, – Что ж, давайте перейдем…
Дальше мы переходим в совсем уж музейную часть. Там лежат разные экземпляры авесты и хозяйка рассказывает про авестийский язык. Про то, что это древний иранский язык, который был уже почти мертв, но ученые откопали авесту и расшифровали. Собственно язык так называется именно из-за того, что на нем написаны священные тексты зороастрийцев – авеста.
При этом в нем есть много пересечений с современными иранскими языками и диалектами, например с талышским, но прям вот взять и читать на авестийском понимая все как на родном никто не может. Хотя вроде бы много общего и письменность похожа.
Все это можно и в интернетах почитать, но я коплю силы, удивленно киваю и жду когда притупится бдительность хозяйки.
– Всего было три великих огня?
В какой-то момент мне приходится уже внаглую перебивать хозяйку, влезая со своими теологическими вопросами и она предлагает нам пообедать. Отказываться, конечно, не вариант.
Нас ведут через кухню, которой судя по всему пользуются жильцы дома. Печка закопчена, запахи, продукты, видно, что это не музейный экспонат. Мы с Али садимся в саду под навесом, нам приносят чай и мы ждем обещанный зороастрийский обед.
– Зачем ты приехал в Иран, ага Рагим? – спрашивает Али, когда я возвращаюсь в машину.
– Достопримечательности посмотреть.
– Смотрю родину предков, чего пристал?
– Ты не поехал смотреть дворцы шахов в Тегеране, не пил розовую воду в Кашане, ничего не купил на базаре в Исфахане. Господин Джафари, тебя только зороастризм интересует.
– И чего? – горло чудовищно болит и от этого я становлюсь немногословным до грубости, – Запрещено?
– Нет! – слишком резко, как бывает только при попадании в какую-то очень болезненную тему возражает Али, – Просто… Неоднозначно… Я помню, что я говорил, ага Рагим! Нет, никакого официального запрета нету. Но есть закон о религиозной пропаганде. Ты должен понимать, это все таки исламская республика. Вот если кто-то поговорит с тобой о зороастризме, то это пропаганда или нет?
– Если надо, то да, если не надо – нет.
Я задумчиво пью чай. К еде даже не притрагиваюсь. Тошнит от одной мысли о ней. Али приходится проявлять уважение к хозяевам за двоих.
– Зачем ты приехал в Иран? – после долгого жевани повторил свой вопрос Али.
– А почему ты думаешь, господин Джафари, что тебе зороастрийцы помогут?
– Такие – киваю головой в сторону кухни, подразумевая хозяйку дома, – Не помогут.
– Почему?! – делано удивляется Али.
– Это фигня туристическая. И дай покурить.
Али молча тянет мне пачку. Первая за пол года сигарета кружит голову, несколько поправляет настроение. Ну и черт с ним. А чего я хотел? Вот так приехал, метнулся, все поузнавал, поехал книжку писать? Так не бывает. Есть что есть, будем из этого выжимать максимум.
Али странно кашляет, очевидно подавая знаки. И видимо давно. А я, походу, закайфовал с сигареты и утонул в собственных мыслях.
За столом появился еще один человек. Старый, худой, морщинистый дедушка с пушистыми белыми усами. Такими же как у моего деда. Сидит рядом с Али, пьет чай, смотрит на меня.
– Спрашивай, ага Рагим, – громким шепотом подсказывает Али.
Поняв кто это я открываю рот, чтобы что-то сказать, чтобы спросить, уточнить, разузнать! У меня миллион вопросов и я не знаю с чего начать. Но горло отказывает окончательно. Сигарета его добила. Я могу только тонко сипеть. Вообще ни слова.
Дед улыбается одними кончиками усов, покачивает удрученно головой, показывает на меня пальцем и что-то спрашивает у Али.
– Он говорит, что может вылечить твое горло, ага Рагим. Хочешь?
Я киваю. Дед задумчиво смотрит на меня, потом вдруг закрывает глаза и чуть шевелит усами. Некоторое время сидит так с закрытыми глазами с чашкой чая, а потом вздрагивает, словно проснулся и сует руку в карман. Вытягивает ее передо мной, держа что-то в сжатом кулаке. Я подставляю ладони. Что-то легкое падает в них. Мы с Али зачарованно смотрим. Стрепсилс.
Я бурча что-то сую таблетку в рот. Дед смеется усами и пьет чай.
– Где огонь царей? – спрашиваю как только перестает болеть горло.
Дед пожимает плечами. Что-то говорит старческим дребезжащим и очень неприятным голосом. Будто связки у него были обожжены.
– Он говорит, что этого никто не знает. По легенде огонь царей может очистить человека, исцелить любую болезнь, снять любое проклятье. Это священный для зороастрийцев огонь. Он несет в себе не только живительную и созидательную силу, как другие огни, но и мудрость. К сожалению, господин Джафари, он давно утерян. Давно, еще во времена исламских завоеваний зороастрийские священники его унесли и спрятали где-то на северной границе персидской империи. В горах. И никто, кроме тех людей, которым доверили спрятать этот огонь не знают где он. Возможно он до сих пор горит где-то там на севере. Мы не знаем, ага Рагим. Знают только те, кому его доверили. Те кто должен был спасти и сохранить его. Есть легенда, что огонь обогнет землю и вернется сюда, в то место где он когда-то горел. Это долгий путь, во время которого огонь будет пробуждать сердца людей блуждающих во тьме, холоде и невежестве. И все таки огонь вернется чтобы разгореться с новой силой и наполнить этот мир светом и теплом. Но сейчас…
Дед пожимает плечами в каком-то извиняющемся жесте. Мол все что мог. А иронично приподнятые брови интересуются, неужто стоило переться сюда ради того, что и так всем понятно? Он отставляет пустую чашку, прощается, это и без перевода понятно и уходит.
А чего я ожидал? Какой-то опустошенный, но с явно поправленным горлом ухожу. Едем в отель. Скоро самолет. В аэропорту мы долго и молча курим. Прямо в зале ожидания. Возле окошка. Я даже сделал селфи с сигаретой. Когда еще покуришь в аэропорту.
В Тегеране наши с Али дороги расходятся. Мне нужно ехать в другой аэропорт, поспать там и рано утром улетать. Али нужно куда-то еще. Он ждет со мной такси.
– Знаешь, ага Рагим, вот обычно как. Если, например, в Америке тебе не рады, то тебе не дадут визу, да?
– А вот в Иране не так. Тебе дадут визу. А потом объяснят, почему и насколько не рады. Представляешь?
– Это ты к чему? – напрягаюсь.
– Просто так. У тебя есть глаза, у тебя есть голова. Вот твое такси, кстати!
Я доехал до гостиницы без каких либо проблем. Равно как и сел на самолет следующим утром.
Так получилось, что только через десять месяцев после поездки в Иран я оказался в горах, в доме где жил дед. И нашел ту книгу, которую он читал. По обложке невозможно понять, что это такое. Это просто переплет без картинок или названия. Нет никаких логически понятных выходных данных или меток типографии. Явно какой-то самиздат.
Я пофотографировал страницы и отправил фото товарищу, который знает фарси. Спросил что написано, о чем книга?
– Не знаю, это не фарси. – подтвердил мое даже не предположение, а почти полную уверенность товарищ.