Рассказ
Какой я тебе Игнат? Забыл, как величать меня? Для тебя – Игнат Ефимович.
Игнат встал, распрямился, расправил плечи так, что рубаха на нем затрещала. Злой огонь в его темных глазах испепелял тщедушного Захара, у которого от страха плечи опустились.
Бригадирствует Захар давно, а Игнат председателем стал всего год назад. Поначалу сомневались: уж больно молод, двадцать пять годков всего лишь. Но районное начальство, заметив его хватку в колхозных делах, его рвение и толковый подход, дали добро.
- Вор ты, Захар Архипович, - сказал Игнат. И в его голосе чувствовались металлические нотки. А если уж Игнат сказал, то не отвертишься, он властью, данною ему, в бараний рог согнет. – Были стожки и вдруг пропали, - продолжал председатель. – Это по весне еще было, думаешь, я забыл… под суд тебя отдам!
- Ну как же так, я ведь верой и правдой, я ведь жилу рву на колхозном поле… не брал я, клянусь, не брал. Игнатушка, а может как-то договоримся, а то ведь жена моя не переживет, да и детки у меня…
- Детки, говоришь? – Игнат задумался. - Договориться хочешь? Желаешь, чтобы покрывал тебя… а мне-то риск какой… если уж прикрыть тебя, то было бы за что…
Захар напрягся, следя за председателем, чувствуя, что тот может пойти навстречу, свои ведь, на одной земле выросли…
- А Ульянка-то у тебя - девка ладная… и красивая… а что, ежели женюсь на твоей дочке? Вот возьму и посватаюсь… а?
Захар побледнел. – Опомнись, Игнатушка, мала она еще…
- Мала, говоришь? На днях видел ее на ферме… невеста…
- Да какая невеста, семнадцать только-только исполнилось, куклу еще не выбросили, нянчится с ней…
- Куклу ей уже живую пора нянчить! Вот что, Захар, такое мое условие: отдаешь девку за меня, и я молчок про твой промах. А если заупрямишься – районное начальство в известность ставлю… и тогда под суд. Так что смотри, что лучше, дочку мне отдать или сухари сушить… и неизвестно, свидишься ли ты с семьей…
Захар упал в ноги председателю. – Что же ты требуешь от меня? Непосильный груз взвалил на меня! Да как же я силой дочку за тебя отдам? Что же я, изверг какой?
Игнат вернулся к столу, сел и достал лист бумаги. - Ну, значит так и доложим: Захар Звягин пошел против власти, приложил руку к народному добру…
- Погоди, не пиши, - сказал Захар упавшим голосом, - поговорю нынче с дочкой.
- Ну, так ты сам виноват, прихватил ее… испугалась девчонка…
- Так если душа потянулась, - усмехнулся Игнат.
Захар тяжело вздохнул. – Кабы душа…
Домой вернулся Захар и обессилено опустился на лавку, стал стягивать сапоги.
На столе уже стоял чугунок с картошкой, а в печи доходил хлеб и на всю избу разносился аромат свежей выпечки. – Чего смурной?
- Ульяна! – Позвал он дочку. – Девушка вышла из горницы, не успев заплести косу.
Он посмотрел на нее. – Председатель-то наш невесту себе присмотрел… говорит, на тебе жениться хочет.
Губы Ульяны задрожали, руки теребили растрепавшиеся косы, и стояла она, как березка на ветру, дрожала от сказанных слов: - Да зачем он мне? Не хочу я…
Мария бросила ухват и, охнув, присела на табурет.
Захар тяжело вздохнул. – Знаю, что не хочешь, вот и я не хочу. Да и рано тебе… а что делать.
- Захар, это кто же придумал, чтобы девчонку силой в сельсовет тащили, чай не при царе живем…
- Председатель придумал, будь он неладен, выскочил в начальники на нашу голову…
- Так откажи, да и все дела, - предложила Мария.
- Тятя, не пойду я за него, злой он, все его боятся…
Младший сын Колька, прислонившись к печи, вслушивался в каждое слово.
- Ой, батюшки, - заголосила Мария, - так тебя же посадят…
- Так это чего делается, ежели он Ульяну замуж хочет взять, так вроде как и тебя оставит…
Мария кинулась к мужу и, обняв, заголосила. Ульяна ушла в горницу и села на заправленную кровать. Сидела так, слушая, как плачет мать и как вздыхает отец. Она еще и не приметила никого, всё с подружками бегала… вот если только Федька, тетки Матрены сын… на год ее старше, почти ровня. Да и собой пригож… только она еще присмотреться не успела. А вот председатель – даже не думала о нем. Да и старше он, а больше всего его хмурый вид пугал, вечно он ругал кого-то, требовал и отчитывал… чужой он ей, совсем чужой.
Ульяне жалко было себя, ведь не успела оглядеться, и вдруг замужество, да еще был бы суженый люб, а тут постылый Игнат Зорин. Но отца тоже было жаль, ведь уйдет сейчас… может навсегда.
Она стала заплетать косу, больно теребя волосы, но боли этой не чувствовала, только злость и отчаяние появились. Потом вернулась к родителям, подошла к отцу и взяла из его рук вещмешок. – Не надо никуда ходить, отец (впервые по-взрослому назвала отцом, а то всё как-то по-детски тятей называла), - согласна я.
- Папка! – Ульяна вцепилась в него. – Не уходи! Посадит ведь, и глазом не моргнет. Да и осудят нас люди, тыкать будут и в меня, и в Кольку, и сестре моей Антонине достанется, а у нее ведь муж и детки.
Захар устало сел на сундук, что стоял у самой двери и служил одновременно и для вещей и как скамейка. – Знаю, и Антонине достанется, позор ведь на всю семью, скажут, что Захар Звягин сено прибрал к рукам… вот что страшно.
Ночью Захар и Мария долго не спали. То переговаривались, то ворочались, тяжело вздыхая. И слышно было, как плачет в соседней комнате Ульяна.
- Нет, Маша, боится она его, в тягость ей будет замужество, да и рано по нынешним временам. Ты вот что: утречком раненько достань мой мешок, а я управлюсь во дворе и пойду к Игнату, пусть делает, что хочет, а дочку не отдам ему.
Мария, услышав, прижалась к мужу: - Захарушка, как скажешь, только как мы без тебя…
Поднялись с рассветом, боясь разбудить детей. И пока управлялись во дворе, не заметили, как Колька юркнул за ворота. А когда хватились, солнце уже вовсю.
- Не знаю, наверное, в школу убежал, - ответила Ульяна,- не видела его с утра.
- Ладно, придет. А я маленько побуду еще дома…
- Захарушка, так ты до обеда дома побудь, уж, поди, не хватится супостат Игнашка, - сказала Мария. В душе она все еще надеялась, что как-то пронесет беду мимо их дома, как-то само собой пройдет.
- Нет, Колька, я все же не пойму, какая тебе надобность в райцентре? – спросил Матвей.
Колька, конечно, обманывал, на ходу придумав про грамоты. И вид при этом делал такой серьезный, как будто так и было.
Колька соскочил с подводы и, сказав, «спасибо», помчался к районному начальству. Первый секретарь райкома Гущин как-то приезжал к ним. Это был крепкий, немногословный руководитель сорока пяти лет. Почему-то Колька решил, что именно он поможет и отцу, и Ульяне.
- Тебе чего, мальчик? – спросила секретарь с нескрываемым удивлением.
И тут вышел сам Гущин. Колька подскочил и затараторил, сбив с толку секретаря райкома. – Погоди, не трещи, разобрать невозможно. Заходи в кабинет, раз из Мурашино приехал.
- Ты хоть понимаешь, на кого хвост поднял? Ты сейчас на председателя клевещешь, - сказал секретарь, услышав рассказ мальчишки.
Увидев самого Гущина, все стихли и молча вышли. Игнат выпрямился, и готов был отчитаться о делах насущных.
Колька тем временем слонялся у сельсовета, поглядывая на окна. Вообще он не любил жаловаться, если даже кто-то обижал. Но тут такое… отца жалко было, с чего вдруг его в тюрьму, ведь папка честный. Ну, а сеструха, что с нее возьмешь: ее не спросят, как телушку уведут.
- Ну, рассказывай, как ты тут властвуешь? – спросил Гущин.
- Алексей Митрофанович, да все как обычно, стараемся…
Колька влетел, широко распахнув дверь. – Там… там… включите, - он показала на радиоприемник, включите же скорее… там… война.
Колька помчался домой – вдруг еще не знают.
Гущин, оглушенный новостью, склонившись над столом, обдумывал, как же поступить с Игнатом Зориным.
- Съедено то сено, - продолжал Игнат, - уж чьи коровы съели, нам неведомо. А сейчас я там, на фронте нужен…
- А здесь кто останется? – спросил Гущин.
- Найдутся мужики, да вон хоть Матвей Ильич, возраст непризывной, зато в председатели сгодится…
- Ладно, Зорин, некогда мне теперь… другое время настало. А насчет тебя я подумаю.
Через неделю возле сельсовета стояли несколько подвод, а вокруг собрались все мурашинские. Слышался, плачь, тут же кто-то пел, кто-то смеялся.
- Ну, земляки, не поминайте лихом. Простите, если обидел. – Игнат поклонился людям, снял вещмешок и вышел в круг. Гармонист растянул меха и «прибавил жару». Игнат, требовательный к подчиненным, неулыбчивый, и вечно отчитывающий всех, в одночасье изменился. Раскинув руки, вышел в круг, топнул и пустился в пляс. Он так притопывал, с такой силой и в такт, что люди вокруг обступили его плотным кольцом.
- Эх, Игнат Ефимович, руки-то у тебя какие… тебе этими руками да жену прижимать, а придется нынче винтовку обнимать, - с горечью заметил Матвей Ильич, которого оставили теперь вместо Игната председателем.
Звягины всей семье провожали зятя. Антонина повисла на нем, как плеть, и не отпускала, пока не раздалась команда: «по подводам!»
И потянулись трудные дни опустевшей деревни, где мелькали теперь женские платки. И на ферме, и в поле, и на лесозаготовках – везде женщины. Захар Звягин тоже не попал под призыв, но работал так, будто норму за троих дали.
Тянулись холодные сибирские зимы, непредсказуемые вёсны и тяжелые дни, когда приходили горестные сообщения.
- Ох, - вздыхала Мария, поглядывая на дочь, - вроде отвело беду, так другая беда пришла. А нынче подумаешь: так ведь та беда, по сравнению с нынешней, меркнет, как огонь в печи тухнет.
За четыре года поредело Мурашино, прибавилось вдов и сирот. Но весна сорок пятого взбодрила людей, приближая победу.
Вот и Федор пришел еще в марте (из-за ранения сразу домой вернулся), а ведь его призвали, когда только восемнадцать исполнилось, а нынче бравый парень, жених нарасхват.
- Ты что же от Федора лицо воротишь? – спросила Мария повзрослевшую Ульяну. – Где еще нынче такого жениха найти? Не время, дочка, нос воротить, того и гляди, посватается.
- Да всё я, мама, понимаю, только… ну вот не знаю, не по душе что ли, ничего не чувствую…
- Какие чувства, Ульянка? Так и в девках останешься.
А через месяц вернулся Игнат Зорин. Долго всматривались женщины, кто же там идет по пыльной дороге, заметив, что один рукав гимнастерки совсем пустой. А узнав, ахнули: «Да это же наш Игнат Ефимович!»
Ему и тридцати не исполнилось, а на висках седина появилась, и руки нет.
- Здравствуйте, бабоньки! Ну, как вы тут поживаете? Мать-то моя где?
- Ох, радость какая… да на ферме она, где ей еще быть, ты иди, обрадуй ее, праздник нынче – сын вернулся.
- Есть у нас председатель,- сказал Игнат, - Матвей Ильич колхоз всю войну тянул, так разве не достоин он на прежней должности остаться?
Он изменился. И внешне, и характер не тот. Нет окриков, нет гордыни, что обуяла его до войны, - видно война отшлифовала его нрав.
- Здорово, Захар Архипович, - Игнат подошел первым, - вот и свиделись.
- Да ладно, какое тут отчество, младше я тебя. Это я раньше зазнавался… я ведь всю войну про тебя думал, жалел, что прощения не попросил. Так хоть сейчас скажу: прости меня за те стожки, знал ведь, что не виновен ты…
Захар моргнул, закашлялся. – Так ведь и ты меня, Игнат, прости, это ведь я тогда стожки вывез…
- А вот так. На ферме коровенок кормить нечем, а нам указ свыше – стожки не трогать, запас так сказать. И тебе указ, и мне тоже. И я пошел против указания. – Захар снял фуражку, сжал ее в руке от переполненных чувств. – Но для себя я и клочка не взял, вот в этом нет моей вины…
- Вот так история, - сказал Игнат. – Получается, ты нашим же коровенкам и скормил… ладно, кто старое помянет… да и было это давно – еще в той жизни - до войны.
- Папка, ты чего ты с ним балаболишь? – спросил повзрослевший Колька, когда Захар отошел от Игната. - Змеюкой он был, а нынче жало ему вырвали.
Колька тут же получил подзатыльник.
- Много ты понимаешь! Жизни еще не нюхал, а уже судить берешься. Игнат Зорин на фронте жизни не жалел, вон две медали у него… и никакой он не змеюка.
- А ты забудь… одно знай: ошибиться легко, исправить трудно. – Потом толкнул сына легонько в плечо: - Все хорошо, сынок, война закончилась, жить будем.
Затарахтела подвода и Ульяна, обрадовавшись, вышла навстречу. Огромные бидоны с молоком уже ждали отправки.
Игнат, привязал лошаденку, уж как смог, одной рукой, и обернулся. Ульяна, подхватив бидон, направилась к нему. – А ну погоди, давай вместе, - и он одной рукой взял, а она с другой стороны.
И пока он пододвигал бидоны, она стала отвязывать лошаденку. И вдруг почувствовала на плече его руку. Опустил он ее мягко, чтобы не напугать девушку. – А вот этого не надо, - сказал он тихо, как можно мягче, - жалеть меня не надо, сам управлюсь, хоть и безрукий…
- А ты и так помогла, - он кивнул на подводу, - все перетаскали.
И он понукнул коня. А она смотрела вслед, и сердце наполнилось жалостью. И непонятно было, отчего она его так жалеет, и что это за новое чувство в ее душе – жалость к Игнату Зорину. Мало ли фронтовиков раненых, но вот именно к нему у нее это непонятое чувство. А ведь было время, боялась его как огня, готова была в щелку забиться, чтобы на глаза не попадаться.
Несколько дней не приезжал Игнат, вместо него подростки – братья Волошины приезжали. И вот майским теплым днем, увидела Ульяна знакомый силуэт, да и как спутаешь, когда пустой рукав издалека видно.
Спрыгнул с подводы, идет навстречу и улыбается. – Война закончилась, Ульяна, конец ей треклятой. Вот только что по радио объявили, там бабы в поле поехали с песнями, а вечером столы накроют…
- Ох! - Она склонила голову ему на грудь - чего ни он, ни она не ожидали, - обняла его. - Новость-то какая хорошая, как же мы ждали…
И она, взглянув в его глаза, зашептала горячо: - Зато у меня две руки! А если на двоих, то у нас с тобой три руки! Разве нам не хватит…
И он гладил ее волосы, сняв светлый платочек, целовал ее лицо, мокрое от слез… потом прижал к себе одной рукой, так что дыхание перехватило. – Невеста моя, не отпущу! Не зря, наверное, выжил!
Содержимое того сундука, что стоял у двери, Мария перебрала. Заполнила его вышитыми накидками и полотенцами, да простынями. Подушки, специально приготовленные в приданое Ульяне, связала и положила на сундук. И казалось Ульяне это приданое настоящим богатством. Но не вещам радовалась она, радовалась, что рядом ее суженый, о котором она раньше и слышать не хотела. А теперь сердце стучит, как только о нем подумает.
- А ты чего, Игнат Ефимович, медали-то снял? Награды все-таки. – Спросил Матвей Ильич, встретив бывшего председателя.
- Так не один я с наградами, чего ими звякать, - ответил он, - у меня теперь одна награда - моя Ульяна, вот кого беречь надо.
И солнце щедро светило, согревая всё вокруг, пробираясь под навесы, в окна домов, заглядывая в палисадники, напоминая людям, что жизнь продолжается… и любовь тоже.