𝓣𝐇𝐈𝐑𝐃 𝓡𝐄𝐈𝐂𝐇
Из архивных материалов исторического расследования.
Райнхард Родерих Прусский (нем.Reinhard Roderich von Preußen; урождённый Райнхард Германн Родерих Прусский; известен также под названием «Третий Рейх») — германский государственный и политический деятель, диктатор, лидер национал-социалистического движения и глава Германии в 1933–1945 годах. Пришёл к власти в 1933 году и в течение следующего года устранил старшего брата Рене Аларих Рафаэля Вильгельма Прусского. Один из наиболее жестоких правителей новейшей истории Германии, ответственный за развязывание Второй мировой войны и организацию массовых преступлений против человечности.
Родился 18 декабря 1901 года в Берлине, Германская империя. Погиб в результате самоубийства (отравления), предположительно перед этим был ранен своими же.
Физический возраст составляет 43 года, а исторический — 12.
В донесениях и частных дневниках, которые, впрочем, позже осядут в архивах, его будут описывать почти одинаково те, кому доводилось видеть Райнхарда только на приёме или с трибуны. Мол, голос, способный держать целый зал без единого лишнего слова, взгляд человека, будто читающего судьбу нации наперёд, спокойствие, которому попросту неоткуда взяться сомнению. Один штурмбаннфюрер, чей дневник найдут среди личных бумаг, описывал первую встречу с ним почти в религиозных тонах: «Провидение наконец подобрало нации подходящее лицо, а обычные человеческие слабости вроде сомнения или усталости будто обошли этого человека стороной ещё при рождении.....»
Что-ж, таких записей наберётся не одна дюжина, и совпадают они между собой вовсе не потому что были правдой. Все их авторы видели его в одних и тех же местах, в свете софитов или на приеме, где каждая реакция была отрепетирована.
Райнхард с детства усвоил простую вещь, что он лучший, и спорить тут не о чем. Матушка позаботилась об этом задолго до того, как он научился хоть в чём-то сомневаться, и сомневаться он с тех пор так и не научился. Сама выросшая с ощущением собственной женской неполноценности, она увидела в сыне всё, чем не смогла стать сама, боготворила его и потакала ему во всём. Она разбиралась с каждой его выходкой лично, объясняла, как отвечать на грубость, как держать лицо на приёме, что говорить, если кто-то посмеет обидеться. К тому моменту, когда он вырос, у него скопился внушительный набор готовых реакций почти на любую ситуацию, какая только может случиться в официальной обстановке, и именно поэтому на бумаге, в переписке, в публичных речах он безупречен. Ещё в молодости, задолго до трибун и толп, он заставлял снимать себя перед зеркалом, чтобы потом разглядывать по кадрам, где рука дрогнула, где взгляд ушёл не туда, и вычёркивать лишнее так же старательно, как мать когда-то избавляла его от любого повода для сомнений. Как там?... Не война, а «вынужденная мера», не геноцид, а «очищение нации». Когда скрыть уже ничего невозможно, ответственность аккуратно перекладывается на исполнителей на местах, на перегибы отдельных чиновников.
«Ах, если бы Фюрер только знал…»
Определенные фанатики повторяли эту фразу так часто, что она для них почти стала официальной версией событий, хотя приказы, если проследить их до конца, обычно так или иначе ведут обратно к нему самому, просто следы аккуратно затёрты нужными словами.
Проблема начинается уже там, где готовая реакция не подойдёт. Однажды один из его секретарей заменил в документе о переселении слово на более мягкое, просто по привычке, ради стилистики, без всякого негативного умысла. Райнхард читал страницу минуту, потом вторую, и было видно, что внутри что-то заедает. Когда он наконец заговорил, голос уже срывался на крик, а вопрос «кто позволил?!» он повторил трижды, совсем не слушая ответа, потому что ответ ему был не нужен, нужно было просто накричать, пока не полегчает. К вечеру секретаря сменили. А история его далее — уж никому не ведома.
Ровно тот же механизм объясняет его равнодушие к чужой боли. Он попросту не способен прочувствовать чужие эмоции. Поэтому преподносит он себя заботливым правителем, приятным собеседником, эмпатичным лидером своего народа, и делает это по вызубренному шаблону, который срабатывает исправно, пока подчинённый ведёт себя предсказуемо. Стоит кому-то ослушаться или повести себя не по той схеме, как шаблон рассыпается точно так же, как с секретарём, и наружу выходит агрессия и попытка любой ценой устранить причину сбоя. Госслужащие годами гадали, что именно доставит ему удовольствие в конкретный день, и часто сами доводили меры до крайности, лишь бы оказаться тем, кто выслужится больше остальных.
Лица он запоминает плохо, и среди приближённых это давно стало предметом тихих шуток. Мать никогда не считала нужным приручить его различать людей вокруг, для неё это было незначительным делом, вот он и вырос с той же слепотой, да и врождённого дара памяти у него никогда не было на лица и имена. Если она решала за него бытовые и социальные вопросы, ему просто не приходилось самостоятельно держать в голове огромную сеть людей. Хотя одно имя всё же застряло у него в памяти прочнее прочих. Кто же? Лейтенант, поправивший его когда-то на военном совете задолго до прихода к власти. Того лейтенанта давно нет в живых, и позаботился об этом он сам. Райнхард иногда вспоминает его вслух за ужином ни с того ни с сего, и лицо у него в такие моменты каменеет на пару секунд, как у человека, которому не вернули долг, прежде чем он снова находит нить разговора.
Из протокола, изъятого позднее союзными следователями. Расшифровка записи с фонографа, март 1938 года. Пометка на конверте: «Не для архива».
[щелчок, скрип стула, шаги ,несколько пар, одни тяжелее остальных]
[звук закрывающейся двери, шаги удаляются, тишина держится секунд десять]
— Оберст Фойгт. Мне назвали ваше имя три дня назад, и знаете, что меня удивило? Не то, что вы пытались передать данные о переходе границы. Меня удивило, что вы решили, будто я не узнаю.
— Молчите пока. Я ещё не закончил.[скрип половицы — шаги, размеренные, кто-то ходит по комнате. Шорох за дверью, чьё-то покашливание]
— Вы служили пятнадцать лет. Пятнадцать. Я смотрел ваше личное дело, характеристики отличные, ни единого взыскания. И вот в пятьдесят три года вы решаете, что лучше знаете, что хорошо для Германии, чем я.
— Вы думали о себе! [звук удара ладонью по столу] Вы думали, что войдёте в историю как человек, который предотвратил войну! Вы хотели, чтобы кто-то, да кто угодно — венцы, чехи, англичане, мне безразлично, запомнил ваше имя как имя героя.
[тишина, судорожное дыхание, не Райнхарда]
— Вы знаете, что меня злит больше всего? Не предательство. Предательство я ожидаю, оно есть всегда, оно как погода. Меня злит, что вы были уверены — уверены! — что поступаете правильно. Вы сидели там, в своём кабинете, и думали: вот я, единственный разумный человек среди безумцев. Вам это никогда не приходило в голову, что вы просто маленький человек, возомнивший о себе слишком много?
[шаги ускоряются, звук отодвигаемого стула]
— Я служил Германии тридцать пять...
[резкий металлический щелчок предохранителя]
[короткая пауза в три секунды]
[глухой, тяжёлый звук падения тела]
[тишина около пяти секунд, слышно только дыхание, сбившееся, частое]
— Ты думал... ты правда думал...
[звук отшвыриваемого в сторону стула — скрежет по полу, затем стук дерева о что-то мягкое, повторно, ещё раз, третий]
— … Это я служу Германии. Не ты.
[дыхание постепенно выравнивается, звук поставленного на место стула — аккуратно, будто ничего не произошло]
— Пусть уберут. И вызовите Гесса, у нас через час совещание по Вене.
На первый взгляд сомнительно, правда. Но сын кайзера не копает землю, это дело исключено с рождения, зато изучать природу подобающим образом умели многие принцы Европы. В этом не было ничего постыдного.
Один из воспитателей, приставленный к нему в восемь лет, преподавал ботанику по всем правилам образования того времени: латинские названия, классификация по Линнею, собственный гербарий с подписанными листами. Саксонские короли в своё время покровительствовали ботаническим собраниям Дрездена, российские императоры содержали ботанический сад в Петербурге, так что занятие числилось вполне монаршим, наравне с охотой или коллекционированием оружия, просто тише и без огласки. А Райнхарду же понравилось быстро и навсегда, особенно то, что с ними можно было делать. Ведь он решал, какой куст переносят в оранжерею, а какой выкорчёвывают, какую грядку разбивают заново, и садовники исполняли это без единого вопроса, потому что распоряжение исходило от него, а не от воспитателя. И ведь ему было восемь лет, а взрлслые люди в фартуках уже переставляли по его слову живые вещи туда и обратно. Матушка находила это милым и совершенно безобидным упражнением в порядке. К тридцатым годам за высокой изгородью его личной резиденции разросся частный сад, куда допускали немногих, и объяснение для гостей звучало ровно так, как учили в детстве: «интерес к народной медицине, желание сделать Германию независимой от заграничных снадобий.» И забавно, ведь данная формулировка прижилась так хорошо, что несколькими годами позже похожие плантации лекарственных трав начали закладывать при нескольких лагерях руками заключенных, официально ради той же самой независимости, и один из надзирателей вспоминал потом на допросе, что распоряжение «выращивать, как у фюрера» передавали из уст в уста, хотя никто толком не видел, откуда оно взялось. В саду росли вещи, которые в справочнике по декоративному цветоводству легко спутать с безобидными. Например, наперстянка, аконит, ландыши, лавровишня вдоль дальней стены, самый обычный кустарник для живой изгороди, какой в те годы сажали по всей Европе, не думая о том, что его листья и косточки при разложении дают настоящую синильную кислоту. Латинские таблички были ровными, потому что их подписывал по старой детской привычке лично он, а вот саму техническую работу, вытяжки, концентрацию, дозировку… вёл личный аптекарь, приходивший в сад раз в неделю с чемоданчиком и всё обсуждавший с ним. Райнхард все ещё решал, что и в какой пропорции нужно получить, аптекарь исполнял, и записи в тетради велись рукой Райнхарда, аккуратно, будто он один всё это придумал и сделал. И стандартную ампулу с цианидом, которую в последние месяцы войны раздали всему ближнему кругу, он получил вместе с остальными, да. Но по показаниям одного из адъютантов, данным союзным следователям уже после капитуляции, в последний вечер он попросил принести не её, а маленький флакон из личного кабинета, где годами хранилась вытяжка из его собственной лавровишни, тот же самый яд, только из сада, который он однажды в восемь лет впервые распорядился пересадить.
Личный архив записей своих же речей и съёмок.
Первый раз его сняли за этим занятием ещё в двадцать пятом году, когда молодой политик только вышел из тюрьмы, где надиктовал книгу, ставшую позже обязательной для цитирования. Личный фотограф, которого он держал при себе, часами снимал его перед зеркалом, пока Райнхард проговаривал вслух текст собственной речи и подбирал к каждой фразе жест, поворот головы, паузу перед ударным словом. А отснятые карточки потом раскладывали на столе. Увидев снимки в первый раз, он приказал уничтожить негативы. Фотограф не послушался, просто спрятал их, и Райнхард никогда об этом не узнал, что забавно само по себе, ведь единственный человек, у которого хранилось доказательство того, что великий оратор когда-то репетировал перед стеклом, спокойно дожил до старости, не сказав об этом никому.
С годами привычка превратилась в целую службу. Государственное радио и без того архивировало официальные записи всех крупных выступлений на грампластинках, это была обычная практика того времени, но Райнхард распорядился, чтобы для него лично делали отдельный, дублирующий тираж, который никуда не сдавался и не подшивался к общему фонду. То же самое с киноплёнкой, помимо официальной хроники, которую крутили в кинотеатрах, для личного архива печатали дополнительную копию каждой съемки, включая дубли, где он оговорился, споткнулся о ступеньку трибуны или слишком долго молчал, ожидая, пока стихнут овации. Смотрел он это один, в комнате без окон, специально оборудованной под личный кинозал, с блокнотом, отмечая минуту и секунду, где рука дрогнула не в такт словам. Персонал обычно знал, что в эти вечера его лучше не беспокоить ни по какому поводу, ведь выходил он оттуда либо в приподнятом настроении, либо в таком, после которого кто-то на следующий день недосчитывался должности. Любопытно, что сам он крайне редко пересматривал записи довоенных лет, где ошибок было заметно больше. Архивариус, отвечавший за фонотеку, однажды осторожно предложил обновить каталог и вынести старые плёнки в отдельное хранилище, подальше от текущей полки. Предложение было принято с необычной для Райнхарда быстротой и без единого вопроса, что для человека, обычно требовавшего объяснить каждую мелочь, само по себе выглядело странно.
Из протокола совещания по вопросам военной промышленности. Копия обнаружена в трофейных документах министерства вооружений, датирована серединой войны…
— Мой фюрер, по синтетическому каучуку мы отстаём от плана на треть. Без него встанет треть автомобильного парка снабжения к весне.
— Треть от чьих расчётов? От тех, что мне подавали в прошлом квартале и обещали выполнить?
— Расчёты пересматривались, мой фюрер, сырья для производства буны недостаточно, а поставки хрома через Турцию...
— Мне не нужны ваши оправдания про хром! Мне нужны шины. Если завод в Шкопау не может выполнить план, найдите завод, который может. Если директор завода не может найти способ, найдите директора, который найдёт.
— Существует физический предел количества сырья, которое...
[пауза, согласно пометке стенографиста, около четырёх секунд]
— Физический предел? Замечательно. Моя Германия, оказывается, ограничена физикой. Передайте это в Статистическое управление, пусть впишут в следующий отчёт как официальную причину. «Мы проиграем войну, потому что подвела физика».
— Я не это имел в виду, мой фюрер...
— Пересчитайте! И долги, о которых напомнил вчера Рейхсбанк, я слышать больше не хочу, ни завтра, ни через месяц! Это не тема для совещаний по вооружению.
Ну, в целом, реальный вид немецкой военной экономики тех лет мало напоминала образ несокрушимой машины, который транслировала пропаганда. Довоенное восстановление, снижение безработицы, стройки вроде автобана финансировались во многом через векселя МЕФО, специальный инструмент скрытого долга, который позволял наращивать военные расходы, не показывая их напрямую в бюджете и не тревожа кредиторов раньше времени. Ставка на автаркию, экономическую самодостаточность, разбивалась о самый банальный факт нехватки сырья. Своей нефти, ряда металлов в стране попросту не было в нужных объемах, а синтетические заменители, топливо из угля, обходились дорого и вовсе не закрывали потребность полностью. Четырехлетний план тридцать шестого года условно ставил целью готовность к войне за четыре года, но по сути закреплял то же самое, ведь эта экономика строилась только лишь на расчёте, что нехватку удастся компенсировать за счёт территорий, которые ещё только предстоит занять. Но долгую войну снабжение попросту не выдерживало, и каждая новая оккупированная территория обдиралась ради сырья, продовольствия и рабочей силы, чтобы прокормить уже сделанные долги и уже потраченные ресурсы. К последним годам войны принудительный труд из оккупированных земель стал критически необходим для самого функционирования заводов, и вся эта конструкция держалась только до тех пор, пока продолжалось движение вперед.
Так о чём это мы? Ах да, Райнхард имел одну проблему, которую заметили немногие из тех, кто присутствовал на подобных совещаниях, и никто из них не додумался связать её с чем-то большим, чем обычная вспыльчивость. Разговоры о нехватке сырья, о векселях, о любых цифрах, показывающих, что благополучие построено на постоянном притоке извне, вызывали у него такое возмущение и злость, будто ему только что указали на трещину в фундаменте собственного дома, притом что дом этот он считал частью себя самого. На самом деле, не столько экономика его пугала, сколько сама мысль, что величие, которое он показывает нации, держится на постоянной подпитке снаружи и рухнет без нее. Потому любые цифры подавались либо как победа, либо как временная техническая заминка, но никогда как система, зависящая от внешнего источника, потому что второе он слышать отказывался физически, вне зависимости от того, кто и как мягко пытался это сформулировать.
Пункт четырнадцать:: Медальон, металл жёлтый, потёртый от долгого ношения, внутри фотографическая карточка женщины лет тридцати. Пункт пятнадцать:: Портрет масляными красками той же женщины, писан явно с этой же карточки, судя по совпадению ракурса и складок платья. Составивший опись интендант в примечании отметил, что затрудняется объяснить, зачем человеку, увешавшему стены десятков резиденций собственными официальными портретами в полный рост, понадобился в спальне один-единственный частный женский портрет, притом непарадный, он туда посетителей не водили.
Медальон он носил на теле, под кителем, с ранней юности и до последнего дня. Это подтверждают независимо друг от друга несколько человек, видевших его в самые последние недели, когда уже мало кому было дело до формальностей и врать особого смысла не имело. Отдельно в личном архиве хранилась переписка с ней, десятки писем за многие годы, ни одно из них не диктовалось секретарю и не проходило через машинистку, притом что вообще любое его письмо, любое распоряжение, любую записку обычно готовил кто-то другой, а он только подписывал. Почерк в самих письмах неровный, местами зачёркнуто и переписано заново, целые фразы вымараны и заменены другими. Любопытно и другое: ни в одном из этих писем нет ни единого вопроса к ней. Все они о нём самом. Один из личных врачей, наблюдавших его в разные годы, зафиксировал в записях сцену, показавшуюся тогда ему достаточно странной, чтобы её записать: она уронила платок, и прежде чем кто-либо из свиты успел среагировать, он сам наклонился и поднял его, молча, без единого слова, и вернул не сразу, хотя обычно даже мелкую бытовую заминку рядом с собой он воспринимал как повод для короткой, но заметной вспышки раздражения. В другой раз тот же врач отметил, что во время разговора она несколько раз запиналась, подбирая слово, и он ждал, не перебивая, хотя перебивать было его обычной манерой разговора буквально со всеми, включая генералов в разгар совещаний о судьбе целых армий. Ждал он, по наблюдению врача, не из терпения. Голос его в её присутствии становился тише, а не громче, и это направление было ему вообще несвойственно ни в одной другой ситуации его жизни.
Но был ли у будущего убийцы миллионов и отец, помимо матери? Разумеется, хоть и формально, Германская империя. Насколько эта фигура вообще что-то значила рядом с матерью? Кайзер, при котором страна дожила до восемнадцатого года, доверил войну генералам и почти не вмешивался, пока вмешиваться уже было поздно. Из этой обиды выросло практически целое поколение людей, для которых нерешительный правитель хуже проигравшего, и Райнхард, судя по всему, унаследовал эту мерку раньше, чем в принципе научился её формулировать.
«Отца он однажды застал за одним неудачным решением, потом за колебанием там, где, по его же меркам, следовало отвечать сразу. С этих моментов в его отношении к отцу что-то попросту выключилось, и назад уже не включилось, сколько отец ни пытался. А пытался он, надо признать, честно. Мать умела взять любую его выходку и объявить её достоинством. Отец так не умел, ну или же не хотел. Я запомнил одну его фразу дословно, потому что она прозвучала при свидетелях, буднично, без единого повышения голоса: „Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок". Спустя годы, уже при полной власти, он как-то между делом спросил меня, не сохранились ли где письма отца, адресованные лично ему. Читать он их не собирался, ему банально нужно было знать, не лежит ли где-нибудь чужое мнение о нём. Писем не нашли, по крайней мере так ему доложили. Вопроса он больше не повторял.»
Тембр у Райнхарда жёсткий такой, с металлическим звучанием. Может, идеально поставленный для площадей, но отвратительно режущий слух в замкнутом пространстве. В кабинете он бил по ушам так, будто говорил не с одним несчастным докладчиком, а с целой толпой сразу. говорил он резко, без пауз для чужого ответа, перебивал на полуслове и моментально цеплялся к неверной интонации, заиканию или оговорке, делая из любой мелкой неточности в повод для долгой словесной порки. Разговаривать с ним было физически тяжело, по правде говоря. Он относился к людям как к каким то предметам интерьера. Он мог подойти вплотную к докладывающему чиновнику и по-хозяйски поправить ему воротник, тронуть пуговицу, смахнуть с мундира несуществующую пылинку, не прерывая разговора о списках на казнь. При этом сразу после Райнхард доставал платок и тщательно вытирал пальцы, не скрывая, что стирает с них чужое присутствие. Перед любым скандалом обычно Райнхард замолкал, несколько секунд смотрел мимо собеседника и выравнивал на столе карандаш или край папки, а правый угол рта начинал мелко дергаться. Не то что бы его было сложно вывести на истерику, совсем наоборот. Голос уходил почти на визг, в стены летели папки, опрокидывались стулья, у присутствующих закладывало уши. Из-за стола в эти минуты поднимался уже никакой не вождь нации, а человек, не способный совладать с гневом, и орал он, пока не срывал связки или пока виновника не выводили из кабинета. Но когда виновника уже уводили, Райнхард поправлял китель, вытирал платком губы и через минуту продолжал доклад прежним ровным голосом, даже несмотря на то, что многие в кабинете ещё несколько минут не решались сесть.
Начну, пожалуй, с правой половины лица, которая очень неважно двигалась. Причиной стала химическая колба. Райнхард решил провести один из этапов вытяжки лично, без аптекаря, чтобы записи в тетради полностью отвечали реальности. В процессе посуда лопнула. Осколки рассекли щёку, бровь и правый глаз, задев ветви лицевого нерва, а брызги горячего щелочного экстракта попали в глаз. Раны зажили, мышцы остались повреждены, глаз затянуло белой плёнкой, и видеть им он больше не мог. Вызванный врач лечил видимые травмы и лишних вопросов не задавал. После этого аптекарь сменился. Но публике инцидент, конечно, подали как покушение. Виновных назначили и расстреляли быстро, хотя никто из них не видел ни сада, ни лаборатории. На съёмках правую сторону отворачивали, и на всех снимках он запечатлён строго левым профилем. Что на самом деле осталось от травмы, рассказывал на допросе один из его адъютантов.
«Со стороны это почти не бросалось в глаза, и посторонний ничего бы не заметил, пока не простоял рядом хотя бы четверть часа. Правая бровь поднималась у него позже левой, улыбка выходила с небольшим перекосом, а веко над больным глазом смыкалось не до конца, поэтому спал он в повязке, я видел её, когда меня вызывали ночью. К вечеру, особенно после длинных совещаний, правый угол рта опускался сильнее, и ему приходилось промокать его платком, но вслух об этом, разумеется, никто не говорил. Пил он, повернув голову левой стороной, и жевал так же, за столом это принимали за привычку. Всё, что он годами отрабатывал перед зеркалом, на этой половине лица больше не получалось, а переучиваться он не захотел, видимо... Угол рта ещё и дёргался сам, он этого не контролировал, и я довольно быстро заметил, что дёргаться он начинает за несколько секунд до того, как у него меняется тон. Все смотрели мимо него, как смотрели и раньше, только теперь ещё старательно не глядели на правую половину».
Шрам от ожога на левой стороне появился позже и к колбе отношения не имеет. Восьмого ноября тридцать девятого года, на ежегодной речи в мюнхенской пивной в годовщину путча, в колонне за трибуной взорвалась бомба. Райнхард говорил в тот вечер недолго и уже шёл к боковому выходу, когда прогремело, на несколько минут раньше, чем рассчитывали даже те, кто отвечал за охрану зала. Часть перекрытия обрушилась, погибли несколько человек из старой партийной гвардии, а его самого пламя задело от виска до скулы, и кожа там с тех пор осталась стянутой. Из зала он вышел сам и никому не позволил взять себя под руку. Вину возложили на британскую разведку, спасение объяснили волей Провидения, а шрам на левом профиле сглаживали, но убирать не решались, потому что пропаганде он пришёлся кстати. В стране вполголоса говорили, что взрыв, как и история с колбой, устроили сами власти, но уж тех, кто говорил, находили быстро. Постоянное напряжение отзывалось болями в шее и голове. От затылка к вискам тянуло по нескольку дней кряду, и в такие дни в приемной заранее гасили лишний свет, а громкие разговоры переносили в дальний конец коридора. Голову он поворачивал сразу вместе с плечами, особенно вправо, где правым глазом ничего не видел, и торжественная неподвижность, которую в газетах называли монументальностью, во многом объяснялась попросту болью и половиной обзора. Ладони у него потели сильно, особенно в напряжении, поэтому на людях он почти не снимал кожаных перчаток. Камердинер возил с собой несколько пар и менял их после каждого долгого совещания, потому что кожа промокала, твердела и начинала пахнуть тяжело и кисловато. Запах держался и в машине, и в кабинетах, люди узнавали о его приближении раньше, чем слышали шаги. И платок в руках по той же причине появлялся чаще, чем думали посторонние.
Ну и к сорока трём годам лицо начало стареть, и стареть неровно: морщины у глаз и между бровей проступили заметнее с одной стороны, а лоб справа, где мышцы работали хуже, оставался странно гладким. Седина у висков добавилась к этому же. Дома он стоял перед зеркалом заметно дольше обычного, а в блокноте, куда записывал свои оплошности на плёнках, появилась новая графа «лицо». Любопытно, что в окружении сами собой вышли из употребления слова «усталый» и «постаревший», как давно вышли из докладов неудобные цифры, и с тех пор говорили, что фюрер выглядит «собранным».
Кухню при штабе он взял под личный контроль задолго до реальной необходимости. Продукты поставлялись через структуры СС, повара проходили проверки уровня секретной почты, а перед подачей еду пробовали дегустаторы из числа местных девушек. Одна из них вспоминала, что еду им подавали в соседней комнате, после чего удерживали там ровно час под наблюдением офицера с секундомером. Если за этот час никому не становилось плохо, тарелку несли в обеденный зал. Она отмечала, что охрана смотрела на них как на расходный материал, с которым расстаются без сожаления.
Думаю, все мы понимаем, что предрассудков у данного героя предостаточно....
«Kinder, Küche, Kirche». С тридцать третьего года их увольняли с гражданской службы и из ряда профессий, в университеты принимали не больше десяти процентов, в тридцать шестом закрыли путь в судьи и адвокаты, а в тридцать восьмом учредили «Почётный крест немецкой матери» и вручали его двенадцатого августа, иронично, что это день рождения матушки Райнхарда. Заводам при этом не хватало рук, женщин возвращали в цеха, и объяснять это приходилось тем, что в военное время весь Рейх стал домом, где женщина служила. Сам он держался с женщинами с яркой, немного старомодной вежливостью, которая при близком рассмотрении напоминала обращение с породистыми животными. Он целовал руки, говорил «gnädige Frau», дарил цветы и расспрашивал о здоровье их матерей, и послевоенные мемуары этих женщин рисовали заботливого руководителя. На деле он не признавал за ними права на собственное мнение. Попытку секретарши высказаться по рабочему документу Райнхард гасил снисходительной улыбкой и мягким советом не утомлять голову сложными вещами. Комплименты женам генералов касались исключительно их способности дать нации здоровых солдат. Исключением не стала и его жена Аделинда. Даже ее фанатичная преданность и привычка заглядывать ему в рот вызывали у него одно лишь тупое раздражение. На приемах он сладостно изображал завидного семьянина, вворачивая в тосты едкие намёки на её скудоумие, а дома она интересовала его ровно до рождения наследников. Прислуга в резиденции быстро научилась не задавать вопросов о частых «бытовых травмах» госпожи и о глухом шуме за закрытой дверью спальни. А любой кокетливый взгляд и любая попытка задержаться после работы вызывали у него физическую брезгливость, а наутро сотрудница находила на столе распоряжение о переводе в провинцию без права возвращения.
«Rassenlehre». Геббельсу и Розенбергу она служила инструментом, а Райнхард и вовсе не был исключением. Но помимо этого он же в нее и свято верил, хотя и он, и его окружение мало походили на арийцев. В голове у него давно стояла лестница, где наверху немцы, ступенью ниже северные соседи, дальше французы, ещё ниже славяне, а под самой лестницей евреи, о которых он говорил как о заразе. На публике хватало «чуждых элементов» и «оздоровления нации», в бумагах для узкого круга он выражался прямо. Нюрнбергские законы тридцать пятого года правились его рукой, пометки на полях сохранились. Право выдавать «справку о немецкой крови» нужным людям он оставил за собой и подписывал такие бумаги лично с огромным удовольствием. Да и союзникам доставалось не меньше. Итальянцев немец считал мягкотелыми и ненадежными, венгров и румын терпел как поставщиков нефти и зерна. Японцев газеты по его приказу величали аж «почетными арийцами», а сам он эту формулу терпел ровно до тех пор, пока она была выгодна. Переводчик, присутствовавший на обеде с японской делегацией, вспоминал: «Фюрер был безупречно любезен!.. Когда они уехали, он достал платок и долго протирал ладонь, а потом заметил, будто разговаривая с самим собой, что народ, умеющий только перенимать чужое, годится разве что в слуги, и что разговор с ними лучше отложить до конца войны.»
«Okkultismus, Geheimwissenschaften». Да, об оккультизме сам Рейх чаще говорил с презрением. Ложи и общества астрологов закрывали с первых лет, книги по «тайным наукам» изымались, а в июне сорок первого по стране прокатилась облава на гадалок, астрологов и «целителей», которых брали пачками. Сам Райнхард называл всё это бредом мнимых ученых и на любой разговор о рунах отвечал усмешкой. Но забавно, что молнии на петлицах СС, которые он видел ежедневно, рисовались именно как руны, а рейхсфюрер держал при себе знатока древних рун и астролога и переделывал замок Вевельсбург под ритуальный зал. Райнхард, прекрасно зная об этом, ничего не запрещал. Мистику он отдал окружению, которое презирал и использовал, а себе оставил это же «Провидение». После взрыва тридцать девятого года он постоянно об этом говорил. Особенно любопытно, как это выглядело в последние месяцы.
«Доктор Геббельс принёс ему расклады, составленные ещё в тридцать третьем, где обещали перелом в апреле. Фюрер назвал это безобразием и приказал убрать, но бумаги остались у него на столе. Я видел, как он читал их до утра, один, при закрытых дверях.»
При такой высоте сложен немец был неладно: плечи широкие, бёдра узкие, руки длинные, кисти крупные, а локти, колени и запястья проступали под одеждой острыми углами. Двигался он резко, без плавности. Голову держал чуть наклонённой вперёд и набок, как часто держат очень высокие люди, привыкшие говорить сверху вниз, а поворачивал её всегда вместе с плечами, что выглядело неловко для человека, которого газеты называли монументальным. Лицо у него узкое и вытянутое, лоб высокий, скулы резкие, а под ними щеки западают тёмными впадинами. Челюсть тяжелая и угловатая, подбородок узкий, к вечеру на нем темнела щетина, которую камердинер сбривал дважды в день. Нос длинный и прямой, с острой переносицей. Губы тонкие и бледные, рот широкий, от носа к уголкам идут глубокие складки. Брови тёмные, почти прямые, посажены близко, поэтому в покое лицо казалось слегка сердитым. Волосы тёмно-каштановые, жёсткие, зачёсаны назад и набок, но пряди у висков и на лбу всё равно выбивались, а к сорока трём годам у висков пробилась седина. Глаза серо-голубые, посаженные глубоко, с тяжёлыми веками и тёмными кругами под ними. Те, кому приходилось стоять напротив него в кабинете, признавались потом, что смотреть ему в лицо было физически неприятно, к горлу подступала тошнота и хотелось отвести глаза. Тяжелее всего давал белый глаз. Живой, голубой, смотрел прямо на собеседника, а мёртвый косил куда-то рядом, и никто не понимал, в какой из двух глаз надо смотреть. Один из адъютантов рассказывал, что переводил взгляд с одного на другой, пока его не начинало мутить, а потом просто упирался в переносицу, и фюрер, похоже, это замечал. Одет в серо-зелёное двубортное пальто с широкими лацканами и золотистыми пуговицами, белая рубашка, чёрный галстук, широкий черный ремень с прямоугольной пряжкой. На левой стороне груди золотой партийный знак, на левом рукаве золотой орёл.
Райнхард родился 18 декабря 1901 года в Берлине в семье Германна Фридриха Вильгельма Прусского, главы Германской империи до её упразднения в 1918 году, и Аделаиды Прусской. Старший брат, Рене (1899–1934), был первым наследником. Начальное образование Райнхард получил дома, у частных наставников. С 1912 по 1921 год он учился в гимназии имени Фридриха Великого в Берлине, в 1921–1926 годах (с перерывом на заключение 1924 года) изучал право и политические науки в Берлинском университете имени Фридриха Вильгельма, в 1926–1930 годах военную подготовку проходил частным образом, с 1930 по 1933 год состоял в докторантуре университета по кафедре государственных наук (тема диссертации: международное право и Версальская система).
Политическая деятельность до 1933 года.
8–9 ноября 1923 года сторонники Райнхарда предприняли неудачную попытку захвата власти в Мюнхене. Он был арестован и приговорён к пяти годам крепостного заключения, но вышел на свободу менее чем через год. В заключении была написана книга с изложением программы национал-социалистического движения. С середины 1920-х годов он создавал сеть конспиративных ячеек, финансировал пропаганду и негласно поддерживал радикальные группировки, пользуясь кризисом, вызванным репарациями и мировой депрессией. К началу 1933 года значительная часть армейского командования и государственного аппарата была связана с его сторонниками.
30 января 1933 года Райнхард был назначен главой правительства. 27 февраля произошёл поджог здания Рейхстага. Официально ответственность возложили на коммунистов, и на следующий день вышел указ, ограничивший гражданские свободы. По неофициальной версии, не подтверждённой документально, поджог организовали сторонники самого Райнхарда. В марте правительство получило чрезвычайные полномочия, к лету остальные партии были распущены, а закон от 1 декабря 1933 года объединил партию и государство. В августе 1934 года, после смерти президента, Райнхард соединил посты главы государства и главы правительства и принял титул «фюрер».
Преследование деятелей Веймарской республики.
После 1933 года политики республики отстранялись от власти, арестовывались, высылались или погибали. В ходе чистки 30 июня 1934 года, помимо руководства штурмовых отрядов, были убиты бывший канцлер Курт фон Шлейхер и ряд других политических противников. Рене был отстранён от государственных дел и находился под надзором полиции. 19 февраля 1934 года он покончил с собой в Берлине. Печать сообщила о его кончине без указания причины. По свидетельству адъютанта, известие Райнхард встретил в очень приподнятом настроении и в тот же день завершил несколько давно отложенных дел.
Внутренняя и внешняя политика.
Правительство развернуло программы дорожного строительства и индустриализации, а затем перевооружения армии. Безработица снизилась, но значительная часть расходов покрывалась скрытым государственным долгом. Был создан репрессивный аппарат, направленный на подавление оппозиции и преследование меньшинств. Идеологической основой режима стали культ личности фюрера, расовое учение, миф о национальной исключительности и патриархальная модель общества. Внешняя политика же строилась на ревизии Версальского договора: в 1938 году была присоединена Австрия, а в 1939 году началась Вторая мировая война. 8 ноября 1939 года во время выступления в Мюнхене произошёл взрыв, в результате которого Райнхард получил ожог лица. С середины 1930-х годов сведения о его здоровье не разглашались, а на публичных снимках он изображался преимущественно с левого профиля. С конца 1942 года положение на фронте и внутри страны ухудшалось.
В 1928 году Райнхард женился на Аделинде Прусской. В браке родились два ребенка: Германская Демократическая Республика (1929) и Федеративная Республика Германия (1933). Аделинда скончалась в 1941 году, официальной причиной названа болезнь, однако ряд источников указывает на отравление. Мать Райнхарда умерла в 1943 году, и он очень тяжело психологически пережил эту потерю. Кроме того, это ухудшило его взаимоотношения с отцом, ведь Райнхард искренне считал, что мать погибла из-за его равнодушия.
Из свидетельства Людвига Штайнера, однокурсника по Берлинскому университету (1921–1926):
«Познакомились мы в 1921-м, на первом курсе. Высоченный, тёмноволосый, с глазами, будто небо в дыму, ну сразу видно, не из тех, кого забудешь. Говорил громко, жестикулировал, как актёр в самом дешёвом театре, но слушали его все, харизма у него была, что ли. Тогда ещё смеялся часто, хоть и едко, но я-то привык. Первые два года он был... терпимым. Если б мне лет десять назад сказали, что этот парень с нашего юридического факультета станет... тем, кем он стал, я б рассмеялся. Ну да, Райнхард всегда был странным, но в 1922-м он хоть походил на человека. Везде мы вместе шатались с ним. К 1923-му стал язвительнее. Если раньше его колкости были просто как иголки, то теперь ситуация ухудшилась в разы. Над женщинами особенно любил подтрунивать, говорил, что они «слишком эмоциональны для серьёзных дел. Сидели бы дома». Сам при этом был вспыльчив как порох, чуть что сразу лез в драку.
Хотя девки всё равно вешались на него, как мотыльки на фонарь: бледные курсистки вздыхали, когда он проходил мимо по коридору, а какие-то шикарные дамы из кафе напротив оставляли в его книгах записки с духами. Он их даже не читал, а просто отдавал мне со словами: «Выбрось этот мусор»... Однажды наш общий приятель, еврей, опоздал на семинар. Райнхард громко поинтересовался, «не торговал ли он часами по дороге». Часы были самым дорогим, что у нашего знакомого и было. Все замерли. Он же ухмыльнулся, будто просто пошутил. Но, если честно, в глазах ни капли веселья. В ноябре двадцать третьего он исчез, а через несколько дней мы прочли про Мюнхен в газетах. К 1926-му он уже совсем был не тот парень, что пил с нами дешёвое пиво. Постоянно где-то пропадал, говорил о «чистоте нации», что ли, тыкал пальцем в газеты: «Видите, как они гноят Германию?», а «они» это кто угодно: коммунисты, евреи, французы... Слушать его стало страшно. Знакомые его начали считать, ну... Немного тронутым. Не потому, что кричал, нет, он говорил ровно и почти без жестов, но каждое слово будто гвоздь вбивал. Стал придираться к официантам в заведениях: «Почему у тебя нос такой? Ты точно немец?». Шутил, конечно. К 1930-му от прежнего Райнхарда ничего не осталось. Отказывался от гулянок, на встрече выпускников он сидел в углу, пил вино и монотонно себе под нос бубнил про «исправление ошибок Версаля». Кто-то пошутил про его вечные теории, а он встал и вышел, хлопнув дверью так, что стекло треснуло. Мы тогда его впервые взаправду испугались. Последний раз видел его в 1932-м. Штурмовики маршируют по улицам, а он на трибуне, в коричневом кителе. Представьте, кричит толпе про «новую эру», а глаза... глаза блестят. Они и раньше блестели бесконечными идеями, собственно, но по-другому как-то... Я-то уж знаю. Поймал мой взгляд, кивнул и отвернулся, будто мы чужие. И вот тогда я понял: того Райна, что спорил со мной о Гегеле в прокуренной аудитории, больше нет».
Людвиг Штайнер, 15 апреля 1938 г., Берлин. Примечание: документ обнаружен в архивах гестапо в 1945 г., помечен как «Недостоверный. К уничтожению»
