ФЕСТИВАЛЬ «ХВОЯ» 22-25 АВГУСТА 2025 ГОДА
Го́нзо-журнали́стика (от англ. gonzo — «сумасшедший, безумный, эксцентричный») — направление в журналистике, для которого характерен глубоко СУБЪЕКТИВНЫЙ стиль повествования от первого лица, БЕЗ ПРЕТЕНЗИЙ НА ОБЪЕКТИВНОСТЬ, при этом репортёр выступает не как беспристрастный наблюдатель, а в качестве непосредственного участника описываемых событий, используя свой личный опыт и открыто выражая эмоции, БЛАГОДАРЯ ЧЕМУ ПОДЧЁРКИВАЕТ ОСНОВНОЙ СМЫСЛ ЭТИХ СОБЫТИЙ. Для «гонзо-журналистики» также характерны активное использование цитат, сарказма, юмора, ПРЕУВЕЛИЧЕНИЙ и даже ненормативной лексики, что является неотъемлемой чертой этого стиля.
Впереди вас ждет отчёт (лонгрид) о поездке на фестиваль «Хвоя». Я проведу вас через все стадии пост-фестивального синдрома, от эйфории до эмоционального опустошения.
Выложу в двух форматах:
- Для любителей бульварного чтива (текст полностью).
- Частями с фото и видео материалом.
Приятного чтива…
ФЕСТИВАЛЬ «ХВОЯ» 22-25 АВГУСТА 2025 ГОДА
Пока я на работе в Забайкалье отбивался от пушистых диверсантов на водозаборе, пришло сообщение от Экса: «Орги «Хвои» кидают приглашение. Говорят: «Тащите свой звук. Делайте свою сцену. Покажите, на что способен омский андерграунд.»
Сообщение в моей голове отозвался пятью ударами сомнений
Первый удар: Смена уровня сложности.
Мы никогда делали сцены на фестивале. Мы гоняли сеты в подвалах, в барах и на заброшках. Но делать целую сцену с нуля? На глазах у сотен людей? Это был прыжок в пропасть без парашюта.
Второй удар: звук.
Наш звук был оружием, но мы проверяли его только на своих. Выдержит ли он чистое поле, ветер, дождь и толпу новосибирских рейверов? Хватит ли мощи пробить им грудину? Не подведёт ли в решающий момент? Это была проверка на прочность не железа, а нашей веры в него.
Третий удар: ЧЕСТЬ ФЛАГА.
За нами стоял наш город, который невозможно покинуть. Мы не имели права ударить в грязь лицом. Мы были его представителями. Ответственность давила, как бетонная плита.
Четвёртый удар: ДОРОГА.
800 километров. Это — стоимость перевозки груза, доставки делегации. Это — ночная дорога на грузовике, который мог в любой момент сказать: «Всё, я устал».
Пятый удар: неизвестность.
Из чего делать сцену? В каких условиях? Масштаб фестиваля? Будут ли нам помогать? Или мы одни?
Это была лотерея, где мы ставили на кон всё: время, деньги, репутацию. Мы решили поехать чтобы сыграть так, чтобы от нашего баса треснула не только земля, но и хребет у всех, кто не верил.
Расчетное время на подготовку: одна неделя. Семь суток между возвращением с фронта трудовых будней и выездом на фестиваль. Семь дней, чтобы из груды металла и идеи собрать плацдарм для контркультурного десанта.
Пункт 1: Звуковое вооружение.
Нужна была тяжелая артиллерия. Звука не хватало. Нужно было увеличить басы как минимум в два раза… Получилось в три… Цифра, от которой мне стало спокойно.
Пункт 2 «Говно и палки».
Закупка стратегических материалов.
Трубы — будущие кости нашей временной сцены.
Банеры — полотна для наших картин.
Краска – флюоресцентная, ядовитых цветов.
Пункт 3 «Знамёна»
Нужно было закрасить слащавые улыбки с рекламных баннеров (реклама канала СТС и клиники Евромед). За место пафосных улыбок нарисовали взгляд грозной злой мартышки, который говорил Don’t fuck with us и светился в ультрафиолете. На втором подготовили градиентный фон для будущего знамени Омска, которое родится прямо на месте.
Пункт 4 «Ковчег»
Предстояло преодолеть 800 км с грузом. Благо, нашелся один очень хороший друг с полупустым грузовиком, идущим в нужном направлении. Это был не просто транспорт. Это был Ноев ковчег для нашего безумия, в котором лежал звук, банеры, тенты, ящики с бухлом, спальниками и палатками для кемпа. Мы были спасены.
Пункт 5 Штурм
Команда: 12 диджеев. Не просто музыканты. «12 Обезьян» (омское промо группа). Плюс группа рейверов поддержки. Комьюнити, выросшее в подпольных клубах и на заброшенных заводах. Каждый — со своим стилем, своим ядом, своим взглядом на музыку, у каждого свой огонь в груди. Мы не тлеем – мы горим! И как Прометеи повезём наш огонь в Новосибирск. Мы повезём Омск.
Часть команды двинулась поездом, часть — своим ходом. Но цель была одна: устроить разъёб на фестивале «Хвоя».
Мы выдвинулись под наступление ночи. Грузовик шел по полям, как корабль по черному океану. Навигатор молчал — мы сверялись по звездам. Большая Медведица указывала на восток, туда, где нас ждала «Хвоя». Дорога прошла спокойна. Попивали винцо из горла за разговорами с водителем под брейкс, включенный с флешки одного из диджеев. Мы погружались в трансовое состояние, готовя себя к грядущему штурму, везя с собой не груз, а бомбу замедленного действия.
Прибыли на рассвете. За густым лесным массивом нас встретило Обское море. Синий глянец, уходящий в горизонт, резал глаза после ночной дороги. Вода лежала недвижимо, и слепила отражением восходящего солнца. Ещё все спали, но организаторы уже встречали нас. Они смотрели на наш грузовик, как на танк, приехавший на подмогу. Определились с местом для сцены. Сцену решили направить в сторону морского горизонта. Чтобы вибрации музыки улетали вдаль как можно дальше. Выпили по банке пива и начали будить волонтеров для помощи. Доставали стройматериалы из грузовика, будто разгружали ящики со снарядами. Волонтеры — были не помощниками, а братьями. Они ловили наши идеи на лету и воплощали их с точностью инженеров. Без лишних слов понимали, как закрепить стойку, чтобы держала ураган, и как натянуть тент, чтобы он не рухнул под ливнем. Их руки знали свою работу лучше, чем наши — работу диджейского контрейлера.
Пустой банер согласилась раскрасить девушка (учитель изо), которая когда-то уехала из Омска в Новосибирск — потому что в нашем городе «никто не проводил рейвы». Иронично: теперь она рисовала знамя Омска на рейве в Новосибирске, стоя на омской сцене.
Её руки, привыкшие объяснять детям основы композиции, теперь выводили на брезенте иной урок. За основу она взяла сакральный знак «ОМ» из буддизма — вибрацию вселенной — и добавила к нему две буквы: «ск». Получилось не слово, а мантра: ОМск. Слияние духовного и земного, вечного и настоящего.
Пространство вокруг знака она заполнила грибами, которые светились в ультрафиолете ядовитым сиянием. Это был не просто рисунок — карта внутреннего мира каждого, кто пришел сюда. Грибы как символ роста сквозь тлен, как знак той самой мицелиальной сети, что связывает всех нас незримыми нитями.
К полудню каркас сцены был уже готов. Осталось расставить свет и звук.
Светом помогал заниматься Mnemonic — один из диджеев. Помню, когда я первый раз познакомил его как выставлять и настраивать свет он говорил: «как это сложно». А теперь — он сам взял на себя этот труд, без лишних слов. Он работал со светом как художник с палитрой. Его руки, привыкшие к точным движениям за вертушками, теперь выстраивали световые композиции, где каждый луч был нотой, а каждый парлайт — акцентом. Он не просто включал прожектора — он лепил из света объём. Не было лишних движений, ни намёка на сомнение. Только концентрация, будто он сводит сет из света. Он стал не просто диджеем, а творцом многомерного пространства, где звук и свет сливались в единую картину.
Прожектора цепляли облака — они рвали нижнюю кромку неба, выдирая из туч клочья тусклого света. Они не освещали, прокладывали в ночи коридоры из чистого сияния, словно взлётные полосы для пришельцев. Мы знали, что ночью наш свет увидят не только на другом берегу моря, но и в стратосфере.
УФ-лампы закрепляли — зная, что под их светом граффити с мартышкой и знаком «ОМск» взорвётся кислотным кошмаром.
Сцена превратилась в маяк для потерянных душ — сияющий, ядовитый.
Мы были крайней сценой, за нами — уже только кемпы. Чтобы завершить зону фестиваля, мы решили сделать полукруглую стену из световых полотен, горящих в ультрафиолете.
В этом деле помогал наш главный пситрансер Омска — G.I. Он прибыл на фестиваль не с одним рюкзаком, а с целым мешком своих психоделических полотен, сотканных из визуальных мантр и сновидений. И с радостью и тихой одержимостью, принялся их развешивать.
Он выстраивал их в последовательности, подчиняясь только ему понятной логике — может, ритму далёких звёзд, может, рисунку нейронных связей, созданными в его голове годами пситрансовой музыки. Каждое полотно он вешал не как простой декор, а как главу в сакральном тексте. Одни мерцали фрактальными спиралями, другие источали волны оптических иллюзий, третьи напоминали карты иных измерений.
Когда стена была готова и ультрафиолетовые лампы ударили по ткани, пространство за сценой превратилось в портал.
G.I. отошёл на шаг, оценивая работу. На его лице была улыбка мага, завершившего ритуал.
Кемпы — это тоже часть фестиваля. Мы не огораживались от них, а лишь зонировали пространство, создавая переход от сцены к лагерю.
Наша световая стена из полотен не была барьером. Она была порталом, аркой, через которую каждый мог перемещаться между мирами: миром звукового безумия и миром тихих разговоров у палаток.
Мы понимали: те, кто останавливался в кемпах за нашей сценой, — не случайные зрители, а самые отважные войны. Они выбрали место ближе к эпицентру, готовые слушать музыку даже во сне. Наша сцена светилась для них как ночной маяк, как огни далёкого города, который видно из пригорода.
Таким образом, мы не отрезали, а включали кемпы в наше пространство. Световая стена была не границей, а мостом, который соединял сцену и лагерь в единый организм.
Акустическую зону рассчитали, как сектор обстрела — чтобы каждый, кто пересёк невидимую черту, получал басом по грудной клетке.
Каждый кабель протягивали как нервную сеть. Когда последний разъем встал на место, сцена превратилась в боевую машину, заряженную до предела.
Расставляли сабы как пушки — нацелили на танцпол. Их диффузоры смотрели на пустое пространство перед сценой с холодным безразличием смертоносного оружия.
Саундчек был не проверкой — первым залпом. Удар баса разорвал тишину, спугнув птиц. Когда мы дали тестовый залп, воздух стал густым. Мы знали: удар баса по любому достиг противоположного берега Обского моря.
Организаторы не оставляли нас без поддержки. Они видели, что мы — не просто гости, а команда, которая привезла с собой кусок души своего города, и делали всё, чтобы эта душа могла раскрыться здесь в Новосибирске полностью.
Один из организаторов - Фомич, подошёл и посоветовал, как лучше настроить саундмассив. Его совет был не указанием, а подсказкой товарища, желавшего, чтобы наш звук ударил именно так, как мы задумали, так же он подогнал прочный подиум, чтобы наша сцена возвышалась над полем, и нам не пришлось ставить оборудование на землю. Даня (который тоже покинул Омск) помогал вешать тяжёлые банеры на каркас и постоянно помогал воплощать наши идеи в жизнь и был связующим звеном между нами и организаторами «Хвои». Лера подогнала дополнительное световое полотно, увидев, что наша задумка со световой стеной эффектно смотрится. И Иван - для нас он был не как организатор, а как старший товарищ, опекающий нашу омскую сцену. И было ощущение, что он проводил на нашей сцене больше времени, чем на новосибирских.
Было ясно: они болели за нас. Им искренне хотелось, чтобы Омск — город, который нельзя покинуть — заявил о себе здесь, в Новосибирске. Они давали нам не ресурсы, а возможность показать себя без ограничений.
И в этой поддержке чувствовалось что-то большее, чем гостеприимство. Чувствовалось братство. Братство тех, кто верит, что настоящая музыка и настоящая сцена стирают границы между городами. Что где-то бьётся одно общее сердце, и его ритм — это и есть наш общий бит.
Мы собрались здесь не для соревнования. Мы собрались, чтобы завтра подарить людям счастье.
Чтобы дать им возможность на время забыть о тревогах, нервозах, работе. Окунуться с головой в звук, свет и ту самую энергию, которую мы все вместе создаём. Чтобы каждый, кто пришёл на наш участок поля, мог почувствовать себя не зрителем, а соучастником этого безумия.
Чтобы улыбки на их лицах были не маской, а искренним отражением того, что творится внутри. Чтобы танцы были не набором движений, а освобождением от оков.
И организаторы, и мы — все мы были разными проводниками одного и того же тока. Тока, который заставляет сердца биться в унисон, а руки подниматься к небу в едином порыве.
Завтра мы превратим это поле в храм, где единственной молитвой будет музыка, а единственной благодатью — ощущение полной, безоговорочной свободы. И мы сделаем это вместе.
К вечеру сцена была готова. Она ждала. Молчаливая, заряженная, готовая разорвать тишину в клочья.
И вот тут, когда всё было готово — сцена, звук, свет, баннеры, полотна — меня накрыл катарсис.
Воздух звенел от предвкушения, прожектора били в небо, а сабвуферы молчали, накопляя энергию для первого залпа. И в этой тишине перед бурей вдруг пришло осознание: все события моей жизни вели меня именно сюда.
Все люди, с которыми я тут - были не случайными знакомствами. Наши пути пересеклись не для чтобы когда-то потом разойтись, а для того, чтобы быть здесь и стать единым организмом.
Все навыки, которые я годами собирал по крупицам — умение работать со звуком и светом, навыки инженера и культурного работника — оказались не просто способностями. Они были деталями одного пазла, который сейчас сложился в идеальную картинку.
Даже те работы, на которых я портил здоровье и тратил нервы, — они дали не только деньги. Они дали выносливость, знание людей, умение не сломаться и довести дело до конца.
В тот миг я понял: это не просто финальный аккорд подготовки. Это — кульминация всего моего пути (на данный момент). И всё, что было до этого, — было нужно именно для того, чтобы я мог стоять здесь и сейчас, видеть эту сцену и знать: мы создали нечто большее, чем просто площадку для музыки. Мы создали пространство, где время остановилось, а реальность переплавилась в чистое самовыражение.
Я не спал почти двое суток. Батарейка была на нуле. Тело гудело, как трансформатор, но внутри, под слоем усталости, тлел ровный, упрямый огонечек. Не пламя — скорее уголёк, который отказывался гаснуть.
Я отправился в наш омский кемп. Там, среди деревьев, стояли палатки, где жили наши. Те, кто приехал потусоваться, играть и держать фронт, пока не кончится музыка и бензин в генераторе. Мы сидели у костра, пили вискарь.
Разговоры были и о музыке. И о жизни. О том, как странно сложились пути, что привели нас именно сюда. Кто-то вспоминал первые рейвы в омских подвалах, кто-то — как год назад не знал, что такое фейдер. А теперь мы сидели у костра в сотнях километров от дома, за спиной у нас — сцена, которую мы построили.
Мы молча смотрели на огонь и понимали: завтра всё начнётся. Грохот, вибрация, адреналин. Но сейчас, в этом кругу, время остановилось. Мы были не командой, а семьёй, собравшейся у очага перед великим делом. Я не помню, как уснул. Сознание отключилось, как перегруженный процессор. Помню только: последнее, что слышал — это смех, растворяющийся в ночном ветре.
Утро началось не с кофе, а с хлопка открывашки — первая банка пива зашипела в руке, смывая остатки ночной усталости. Лагерь медленно просыпался и начинал разрастаться.
Девушка, отвечающая за трансфер от поезда до фестиваля, работала как часовой механизм – безостановочно подвозя к лагерю новых людей.
Она трамбовала людей человек по восемь с вещами в маленькую машинку. Её маленькая, видавшая виды машинка была не автомобилем, а проявлением чистой магии. Она не просто рассаживала людей — она трамбовала их. По восемь человек с рюкзаками, палатками, ковриками и гитарами. Кто-то сидел на чьих-то коленях, кто-то — в багажнике среди вещей, прижавшись лицом к стеклу.
Она управляла этой движущейся капсулой с ювелирной точностью, объезжая кочки на грунтовке так, чтобы голова пассажира на заднем сиденье не стукнулась о гитару соседа. Каждый её рейс был миссией спасения. Она забирала омских рейверов с железнодорожной станции, этого островка цивилизации, и везла их в наше царство звука и свободы.
Она была не просто водителем. Она была первым проводником в наш мир, той, кто встречала усталых путников и сразу погружала их в атмосферу фестиваля — тесную, но невероятно тёплую. И все мы понимали: без её упрямства и умения втиснуть невтисуемое, наша омская тусовка была бы не полной.
Пассажиры вываливались из машины вместе с вещами и они сразу начинали ставить палатки, и вот уже образовывались хаотичные, но тёплые круги общения.
Воздух наполнялся гулом голосов, треском расстёгиваемых палаток, звуком открывающихся банок пива — хлопок, которого отмечал начало всего. Эти круги были живыми организмами: они перемещались, сливались, снова делились. Где-то фоном LOVEKILLAH уже сидел с гитарой создавая саундтрек к нашему утру.
А на горизонте, над верхушками палаток, возвышалась наша сцена — молчаливая, но уже готовая к бою. Погода благоволила нам.
Начало было запланировано на 21:00, и этот срок висел на горизонте далёкой, но неотвратимой грозой. Времени было ещё — целая вечность. Решили сходить искупаться и заодно осмотреть фестиваль, ведь вчера мы видели только свою зону, делая сцену. Появился фудкорт. Волонтёры, как усердные муравьи, заканчивали арт-объекты, а людей в ярких, безумных нарядах становилось всё больше. Они, не спеша прогуливались, впитывая атмосферу фестиваля. Время пролетело незаметно. Солнце начало клониться к закату, отбрасывая длинные тени. Пора было возвращаться.
Пришло время заводить нашего зверя. Но первый диджей опаздывал. Недолго думая, я, RazGrom, взял пульт. Дабвайз и рагга-джангл пробили тишину, как первый удар грома. Народ потянулся к сцене, сначала по одному, затем — толпой. Отыграл чётко, как по нотам.
Затем начал играть Экс. А я встал за контроль звука, настраивая каждого диджея индивидуально, усиливая звук там, где это было нужно. Мой микшер был командным центром. Народ приходил и уходил волнами, перетекал от одной сцены к другой, но к нам возвращался снова.
Я не просто крутил ручки. Я ловил нерв каждого сета, чувствуя, когда нужно добавить низов для мощи, когда поднять середину для ясности, а когда срезать высокие, чтобы не резало уши. Для каждого диджея — индивидуально.
И они отыграли как боги. Каждый сет был не просто подборкой треков, а завершённым высказыванием, путешествием, которое диджей прокладывал для всех нас. Не было сбоев, не было провалов — была только чистая, сконцентрированная энергия, выливающаяся на танцпол.
В перерывах между контролем звука я выходил на танцпол и растворялся в толпе. Здесь, в эпицентре, всё ощущалось иначе. Всё пылало ультрафиолетом, и знак «ОМск» на баннере пульсировал в такт музыки. Звук был не просто громким — он был осязаемым. Я чувствовал, как бас проходит сквозь тело, как вибрация от сабвуферов поднимается от земли по ногам, отдаваясь в груди. Воздух гудел, и каждый удар бочки был похож на удар сердца этого гигантского существа.
Я видел, как люди отдавались музыке полностью. Не просто танцевали — проживали её. Кто-то кричал от восторга, кто-то чиллил на пледах возле полотен.
Это был не просто кайф — экстаз.
Я глотнул вискаря прямо из горла. Он обжёг глотку, но это было сладко. Потому что в этот миг я понял: всё получилось. Мы сделали это. Не я один — мы все. Наша команда, организаторы «Хвои», наши диджеи, каждый, кто помогал.
Мы создали не просто сцену. Мы создали пространство, где люди могут быть собой, где музыка становится языком, а свет — проводником.
ВТОРОЙ ДЕНЬ ФЕСТИВАЛЯ. ТЯЖЕЛЫЕ ОРУДИЯ
Погода начала портиться с самого утра. С запада, низко над землей, ползли тяжелые, налитые дождем тучи. Наши световые полотна, еще вчера бывшие порталами в иные миры, сегодня трепетали на ветру. Их ядовитые краски меркли под серым небом. Рядом с ними метался G.I., словно шаман, усмиряющий разбушевавшихся духов. Конструкции скрипели и стонали, держались из последних сил. Мы с волонтерами ходили и укрепляли растяжки, вбивали колья глубже в землю, заново вешали баннеры. Это была оборона против стихии.
Людей становилось всё больше. Они шли, невзирая на ветер, на сгущающиеся тучи, как будто этот надвигающийся шторм был частью шоу. Ставки повышались. Пришло время выводить наших хедлайнеров, наши тяжелые орудия.
На разогреве была Shumok — девушка, которая умеет плавать по волнам музыки, как серфингист по океанскому прибою.
Её сет был не набором треков, а безупречно выстроенным маршрутом, где каждый переход был несущейся волной, а каждый дроп — ударом о скалы. Ее чувство ритма было врожденным, как инстикт, а вкус — безупречным.
Она не просто играла — она дирижировала энергией, направляя ее в нужное русло, готовя почву для того хаоса, что будет творится потом. Её сет был тем козырем, который мы разыгрывали первым.
А следом за ней, вышла Trash Princess её третий сет по счёту вломился в эфир. Это не было началом — это было вторжением. И уже со второго трека народ начал подтягиваться к сцене не ручейком, а полноводной рекой. К середине её сета танцпол был забит под. И каждый рёв толпы, каждый выдох десяток глоток был не аплодисментами. Это была доза адреналина прямо в вену, чистый нейротрансмиттер, заставляющий её сердце биться в такт дрожащим от баса динамикам. Она требовала от вселенной, чтобы это длилось вечность. И в этом требовании была вся её суть — не диджей, не артист, а жрец, проводящий кровавый ритуал, и молящийся, чтобы жертвоприношение никогда не прекращалось.
Именно под её флешку мы везли на фестиваль груз. Мы заряжали оборудование этими треками ещё в пути. И вот теперь она выпускала накопленную в треках дорожную энергию прямо в танцпол. Это была не просто музыка — это был саундтрек нашего пути, обретший плоть.
Далее выступал mnemonic — ветеран боевых действий на поле диджеинга. Его сет был как прицельный артобстрел — выверенный, мощный, без права на ошибку. Он не играл — он проводил операцию.
Затем выступал Anatol’. Если Mnemonic — это ветеран, то Anatol’ — это сама почва, из которой пророс омский драм-н-бейс. Он стоял у истоков, когда это было не звуком, а подпольным шифром, который знали единицы.
Он был нормально подпитый — не до потери пульса, но до состояния, когда внутренний цензор отключается, остаётся только чистая, отточенная годами техника и интуиция. И он выступил на запредельном профессиональном уровне. Это был не просто сет — это была демонстрация мышечной памяти, доведённой до автоматизма.
Он чувствовал и музыку, и толпу как продолжение собственного тела. Зная, где нужно навалить баса так, чтобы сбить дыхание, а где — сбавить, чтобы дать передохнуть перед новым ударом. Его пальцы жили своей собственной жизнью, а голова лишь кивала в такт, подтверждая их гениальные решения.
Думаю, что, если бы он даже спал за пультом, у него всё равно бы получилось устроить разъёб. Потому что это уже не навык — это рефлекс, вшитый в ДНК. Когда ты становишься самим ритмом, тебе не нужно бодрствовать, чтобы его удерживать.
Но главным хедлайнером, тем, кого все ждали, стал G.I. Он не вышел — явился, как кибернетический призрак. Его костюм пылал в ультрафиолете неземным, кислотным огнем. Он был не человеком в костюме, а гибридом плоти и неонового кошмара. И обрушил на толпу шквал индастриала. Суровые, механические ритмы, скрежет металла и давящие синты — это была не музыка, а звуки апокалипсиса. По фестивалю тут же прошел слух: «На омской сцене играет какой-то псих в кибер-костюме!» И это сработало лучше любой рекламы. Танцпол снова был забит. И кто-то из толпы, запрокинув голову к беснующемуся на сцене пророку цифрового ада, с восхищением и ужасом выдохнул: «Тусовка "разорви ебало"!». Это было констатация факта.
Ну и конечно же, куда же на андерграундной сцене без настоящего аудио-терроризма. Настоящий апокалипсис устроил RUSH THE FLOW, вогнав толпу в состояние чистого восторга.
Когда он врубил хардкор, случилось необъяснимое: появились даже те люди, которых я за все два дня фестиваля в глаза не видел. Будто звуки габбера создали пространственно-временную трещину и телепортировали их прямиком из тёплых постелей, палаток и даже, черт побери, из соседних измерений. Они материализовались из ночной тьмы уже танцуя хаккен.
А потом он начал танцевать хаккен на сцене, параллельно сводя треки головой. Его ноги выбивали двойной ритм: один — для танца, второй — для работы с пультом. Это было зрелище, нарушающее все законы физики, биомеханики и здравого смысла. Казалось, он заключил сделку с дьяволом, обменяв свою способность стоять ровно на умение управлять звуком при помощи лба.
Я смотрел, как наши колонки ходят ходуном, и думал: «Всё. На этом нашей сцене придет конец. Сложится как карточный домик, и мы все полетим в ад под завывания габбера».
Но самое безумие в том, что совсем недавно у него был дебют в заброшке, где аудиторией были три бродячие собаки и призрак советского рабочего. А теперь он собирает толпу, которая по уровню одержимости не уступает поклонникам хедлайнеров.
Его музыка действовала как сигнал, пробуждая спящие сущности в гостях фестиваля.
КрасавчеГ. Горжусь. Я смотрю на него и чувствую странную смесь ужаса и гордости. Это ведь мы, как крестные отцы, выпустили этого монстра на сцену. И он превзошел все наши самые безумные ожидания.
Остальные наши диджеи, не сбавляли оборотов, а добавляли жару, выжимая из ночи всё до последней капли. Они не просто играли — они вели звуковую атаку волна за волной, не давая толпе опомниться ни на секунду. Это была уже не цепь выступлений, а единый шквал, который смел границу между ночью и утром. Они не сохраняли темп — они его безжалостно диктовали. И до самого рассвета земля под сценой не переставала дрожать.
ВТОРОЙ ДЕНЬ ФЕСТИВАЛЯ. УСТАЛОСТЬ
К концу выступления G.I. во мне скопилась уже общая усталость. Не физическая – эмоциональная. Это была плотная, тяжёлая масса из пройденных километров, бессонных ночей, тревог перед фестивалем, тревог во время фестиваля и эмоциональных качелей от катарсиса и экстаза до нервозов и тревожности за каждую мелочь. Всё это осело внутри свинцовым грузом.
Кто-то оставил на сцене бутылку водки. Она стояла там, как законная добыча, награда за выживание.
Я сидел на подиуме за колонками, в своей вотчине, откуда был виден и пульт, и танцпол, и диджеи и задворки сцены. Контролировал звук, уже автоматически, и общую обстановку — чтобы магия не обернулась хаосом.
С каждым глотком эта усталость не уходила, а превращалась во что-то иное. В что-то спокойное.
Выпивал с мимопроходящими диджеями и рейверами. Кто-то подходил, хватал за плечо, что-то кричал над ухо о том, как всё было круто. Мы чокались горлышками бутылок, выпивали — и они уходили, а на их месте появлялись следующие.
Это был наш общий, немой тост. Тост за то, что мы это пережили. За то, что мы это сделали. За Омск, который грохотал здесь, в новосибирских полях на берегу Обского моря.
Завтра — последний день фестиваля. Но для нас он уже другой. Омская сцена себя не просто показала — она врезала, оставив синяк на сознании у всех, кто её видел и слышал.
А значит, завтра можно наконец-то выдохнуть. Отдохнуть денёк на фестивале не как строитель, не как звукач, не как организатор. А быть просто рейвером. Стать частью толпы, раствориться в ней, поднять руки к небу, чувствуя лишь ритм и больше ничего.
ВТОРОЙ ДЕНЬ ФЕСТИВАЛЯ. РАССВЕТ
Рассвет мы встречали уже небольшой, но теплой компанией диджеев. Официальный лайнап выдохся, но музыка — никогда.
К сцене подходил народ несмотря на понимание, что «пора бы уже спать». Их было немного. Горстка. Но они стояли и смотрели на нас, ожидая продолжения. И мы не могли их подвести. Мы доигрывали сэты, у которых оставался невыпущенный пар в треках. И тут генератор, наш верный, хриплый зверь, который пару раз едва не предал нас во время выступлений, наконец сдался. Он кашлянул в последний раз, дёрнулся и затих. Бензин кончился.
И на этой внезапной тишине закончился второй день фестиваля.
Проснулся от оглушительного гула — не музыки, а кипеша. Открыв палатку, увидел, как на горизонте уже сложили сцену. Словно пока я спал, пришли могильщики и похоронили нашего монстра.
Непогода разбушевалась не на шутку, и наша сцена не выдержала. Но она держалась до последнего, как раненый солдат, дав нам возможность вчера отыграть до конца и даже больше. Ребята из кемпа и волонтеры — красавчики. Без подсказок, молча, они уже преступили к демонтажу, словно разбирали тело старого друга на органы. Открыв банку пива, я пошел к своему измученному детищу — груде труб и тента — и приступил к сборке оборудования.
Свет уже сняли. И только мы успели всё сложить в кучку — хлынул шквалистый ливень. Мы оперативно накрыли аппаратуру тентом, который ещё вчера был крышей нашего дома. Придавили его обломками каркаса.
Закончив, я побрёл в кемп. Он пустел. Часть диджеев и рейверов уже уехала. У палатки нашего кемпа девушка-трамбовщица, неутомимая и невозмутимая, снова совершала своё маленькое чудо, втискивая людей и их вещи в машину, которая, казалось, уже давно превысила все мыслимые лимиты вместимости. Остались только самые тру-рейверы, те, кого не спугнуть ни усталостью, ни разбитым состоянием, ни утренним похмельем. Те, для кого фестиваль заканчивается не с последним ударом бочки из сабвуферов, а с последним затухающим звуком в ушах.
У меня появилась возможность посмотреть на другие сцены — словно заключённый, наконец-то вырвавшийся из своей камеры.
Их было две: Мейн — монстр с самым мощным звуком, и чилл-сцена — для экспериментов. На мейне играли диджеи из Томска. Мы мило пообщались. Я почилил под шатром, оценивая звук, свет, конструкцию. Всё было сделано на совесть.
К вечеру подтянулся Гаваец — диджей из Омска, но игравший на новосибирской сцене в полночь, словно ему доверили отбить самый важный, магический час всего фестиваля. Взяв гитару у LOVEKILLAH, ту самую, что прошла через десятки джемов и впитала в себя душу нашего города, он начал создавать атмосферу. Не включая пульт, не запуская треки, а просто перебирая струны гитары. Он играл свои композиции — пронизанные той самой омской тоской, которые не спутать ни с чем. Не важно, на какой сцене он играет. Важно, что Омск по любому будет присутствовать на его сэте.
Время пролетело, и пробила полночь. Мы всем кемпом выдвинулись на мейн. Гаваец раздавал качественный драм-н-бейс. А потом наступил главный ритуал — пришло время жечь большие буквы «ХВОЯ». Их облили бензином и подожгли. Горело всё вокруг, кроме надписи. Будто дух фестиваля, не желая сдаваться, сопротивлялся, отталкивая огонь.
Не помню, как я пересекся с Лерой, организатором «Хвои», но мы отжигали под джангл на чилл-сцене. Диджею, игравшему на сцене отдельный респект. Проснулся утром в бабле — что был последним пристанищем для павших в битве на тацполе. Играл Фомич — тот самый организатор, что подсказывал по звуку. Слово за слово — и я оказался в кемпе организаторов. Меня угостили наиострейшей перцовкой, от которой, мне кажется, моментально образовалась язва в желудке. Выступили слёзы. Теперь я понял, почему эта бутылка была почти полной.
Поплёлся обратно в кемп, двигаясь по инерции, как робот с севшими батарейками. Единственной ясной мыслью было запить этот адский коктейль, который выжигал внутренности.
И тут встретил нашу «паромщицу через реку Стикс». Она сидела в своей заляпанной грязью тачке, курила, глядя в пустое поле, где ещё вчера бушевало море людей. Я сел на пассажирское сиденье. И мы общались, пока силы снова не начали меня покидать.
Я побрёл к своей палатке, зная, что фестиваль окончательно закончился. Просто закончился, оставив после себя усталость и тёплое чувство братства, которое не выветрится до следующего года.
Проснулся от того же кипиша, что и вчера, но теперь в нём были отголоски конца. Четыре часа сна — не отдых. Пришлось вставать. Двигаться. Уезжать.
Оборудование уже грузили в прицеп внедорожника. Дорога, размытая дождём, стала грязевым месивом. Наш грузовик, тот самый «Ноев ковчег», ожидал нас, в километрах от лагеря. Вариантов не было. Нужно было вести оборудование к нему.
В кемпе оставались только мы с Эксом. Последние выжившие на разгромленном поле боя. Нужно было собрать палатку, и каждая застёжка-молния давалась как пытка. Уезжать вообще не хотелось. Желание было настолько физическим, что хотелось, чтобы кто-то выстрелил мне в лицо и похоронил там, где стояла наша сцена. Чтобы пуля стала последним дропом, а мозги на грунте — удобрением для этой земли. Чтобы остаться здесь навсегда. Не как гость — как часть поля, как ржавый болт от каркаса сцены, как призрак, что будет шептать прохожим: «Здесь был пожар. И я был его искрой».
Мысль о выстреле была не метафорой — а навязчивым, почти эротическим образом спасения.
Я чувствовал, как холодок ствола прижимается ко лбу, вдавливая кожу. Как чей-то палец нажимает на спусковой курок - и тихий, сухой щелчок. Не грохот, а хлопок, короткий. И тогда — молниеносный яркий всплеск за глазами, будто кто-то в последний раз выкрутил ручку яркости на максимум. Краснота. Не боль — катарсис.
И тишина. Не та, что от усталости, а полная, абсолютная, как в вакууме. Ни мыслей, ни желаний, ни этого разрыва между «НАДО ЕХАТЬ» и «НЕ МОГУ УЕХАТЬ».
И тело, которое уже не моё, медленно оседает в ту самую землю, что ещё помнит следы наших ботинок и дрожь от баса. Прах к праху, пыль к пыли, рейвер — к своему небесному танцполу. Чтобы остаться здесь навсегда. Как часть ритма, который кто-то услышит сквозь землю через года.
Батарейка была не просто севшая — выжжена дотла. Физически — всё гудело. Эмоционально — я был выжжен, как степь после пожара. Эти качели между эйфорией и адом выели всё нутро.
Собрались. Закинули последние вещи в прицеп. Уехали не прощаясь. Водитель грузовика ждал в ближайшей деревне. Он встречал нас с улыбкой. Мы таким похвастаться не могли.
Он сказал, что тоже нашёл флешку с электронной музыкой. И с наивным энтузиазмом врубил её в плеер. В рюкзаке завалялась бутылка вискаря — она скрасила дорогу, став жидким обезболивающим для души.
По пути заехали в магазин. Закупился алкоголем с запасом. С одной-единственной целью: приехать домой и убиться вусмерть, дойти до той стадии небытия, которую нельзя было позволить себе на фестивале. Чтобы алкоголь стал не развлечением, а инструментом демонтажа сознания. Перезагрузкой. Не напиться — именно убиться. Чтобы эта физическая тяжесть, это химическое опустошение затмило ту, внутреннюю пустоту, что осталась после фестиваля. Чтобы шум в ушах от вискаря перекрыл эхо басов. Чтобы боль в печени отвлекла от боли в душе. Ради этого странного, извращённого очищения через саморазрушение. Чтобы утром, возрождаясь из этого ада, снова захотеть жить.
Разгрузили весь грузовик ко мне в квартиру. Стройматериалы, оборудование, палатки, спальники, провода, спутанные паутиной. Моя квартира превратилась в СВАЛКУ памяти о фестивале, в музей одного безумия. И хорошо, что был алкоголь, который позволил на это не смотреть.
Тишина в квартире была не отдыхом, а наказанием. И в этой звенящей пустоте груды хлама обретали голос.
Вот сабвуфер, что всего пару суток назад вышибал души — теперь немой ящик в пыльном углу. Вот баннер с мартышкой, который светился под ультрафиолетом как знамя — теперь смятая тряпка на балконе. Палатки, в которых мы жили, спальники, хранившие тепло тел, — всё это стало просто вещами. Бездушным свидетельством того, что закончилось.
Я ходил по лабиринту из ящиков со световыми приборами, звукового оборудования и свёрнутых тентов, палаток и с каждым шагом ощущал, как из меня вытекает та самая энергия, что заряжала меня все эти дни. Оставалась только тяжёлая, вязкая усталость — не та, что лечится сном, а та, что въедается в мозг.
Это было не просто опустошение. Это было осязаемое одиночество на руинах. Когда каждая деталь вокруг кричала о том, что всё закончилось, а внутри не осталось ничего, кроме вопроса: «А что было по-настоящему ценно во всём этом?». Всё это — просто железо и хлам. Наверное, сама безумная цель — сделать людей счастливыми. Не навсегда. Не глобально. Всего на несколько часов. Дать им то, что нельзя купить — право на временное безумие. Мы не лечили болезни. Не меняли мир. Мы просто дарили им пространство, где можно было быть собой, а может и перестать быть собой — чтобы потом, возможно, вернуться к себе обновлёнными или просто уставшими, но с улыбкой, которая будет греть их в понедельник утром. Это и было счастье. Микроскопическое, хрупкое, но настоящее. И ради него стоило тащить тонны железа, не спать, бороться со штормом и потом разбирать всё это в тишине пустой квартиры. Потому что в мире, где так много искусственного, мы создали что-то настоящее. Пусть всего на пару дней.
И если кто-то спросит, стоило ли оно всех этих сил, нервов, этой пустоты и этого похмелья...
Я вспомню, как бас вгрызался в землю, а толпа отвечала единым пульсом. Как пахло дымом и свободой. Как усталость становилась топливом, а не помехой.
И да — я вспомню эту квартиру, заваленную железом и хламом. Это опустошение. Это похмелье души. Но это не цена. Это — след. Шрам, который остаётся после битвы, выигранной не ради наград, а ради самого боя.
Я отвечу: «Конечно же! Давай ещё!».
Потому что в этом «ещё» — не просто желание повторить. В нём — понимание, что такие вещи не могут не стоить дорого. Что именно опустошение доказывает — ТЫ ОТДАВАЛ ВСЁ. Что это похмелье — лишь обратная сторона кайфа, который мало кто осмелится попробовать.
И если после всего я готов сказать «давай ещё» — значит, оно того стоило. Не вопреки опустошению, а включая его. Потому что иначе — это была бы не жизнь, а существование. А мы не существа. Мы — люди, которые умеют жечь себя дотла, чтобы почувствовать, что значит — гореть. Даже если мы превратимся в пепел.