more than friends but less than lovers
Они полностью погрязли в рутине, каждый день похож на предыдущий: лекции в универе, подработки, встречи без приветствий, прощания без прощаний как таковых. Все дни тянутся как один, а всё происходящее между ними — расплывчатое нечто, не имеющее границ.
Но иногда всё слетает с катушек, хрупкая и унылая стабильность рушится, как карточный домик от одного неосторожного движения. Обычно это происходит внезапно и порой без причин, просто один из них не выдерживает.
Входная дверь с грохотом распахивается, ударяясь о стену. Джунхёк, насквозь промокший, попавший под ливень, вваливается в квартиру, раздраженный до искр перед глазами. Докча лежит в его кровати, внаглую распивая его любимый коньяк из его любимой кружки — той самой, с трещиной на ручке, которую они едва не разбили, когда в очередной раз подрались лет в 15.
— Ты случаем не охренел? — Бросает Джунхёк, шлёпая босыми ногами по полу, на ходу стягивает с себя мокрую рубашку и морщится, зачесывая пряди, прилипшие ко лбу.
Докча лишь игриво поглядывает на голый торс, хмыкает себе под нос и невозмутимо отпивает коньяк, нарочито громко сюрпая.
— Да пусть хоть морда треснет, — Бурчит Джунхёк, подходя ближе.
Откровенно говоря, у него был дерьмовый день. Хочется биться головой о стену, раздражение зудом расползается под кожей, желание что-то сломать неумолимо растёт, а мысли скачут бесконечной вереницей, от которой хочется скрыться. Ещё и Докча. Чёртов Ким Докча, раздражающий до дрожи, наглый и…до безумия красивый, по-хозяйски развалился в его кровати, будто бы ждал его.
Джунхёк не помнит в какой момент это началось. В какой момент сухие губы, извечно растянутые в мерзкой лживой улыбочке, стали так знакомы на вкус, в какой момент для них стало привычным делом — делить одну постель. Иногда ему хочется спросить, как они вообще здесь оказались. В какой момент всё пришло к тому, что он, едва ли не урча от удовольствия, подставляет лицо под ласковые прикосновения холодных рук. Как дошло до того, что Докча выгибается в спине под ним, в немой просьбе быть жестче. Было бы неплохо спросить, думает, но вместо этого целует со всей злостью, накопившейся неизвестно на кого, впивается в губы, чувствуя как медленно возвращается к жизни. Как будто в этих сухих губах и уставших глазах есть хотя бы один ответ на сотню его вопросов.
Он может оставлять сотни признаний губами на коже, вжимать в матрас, целовать чувствительную шею и упиваться чужими стонами удовольствия. Он может заворожённо наблюдать за тем, как раскрасневшийся Докча, блаженно прикрывает глаза, кусает губы, пытаясь сдержать стоны, пока Джунхёк ритмично входит в него точно под нужным углом. Докча может целовать его до дрожи в пальцах, может шептать имя так, будто это молитва. Он позволяет кусать себя, покрывать засосами и поцелуями каждый миллиметр своей кожи, царапать и подолгу рассматривать в зеркале следы их «любовных побоищ».
Они много чего могли, но только не сказать друг другу всё как есть. Честные разговоры всегда были их общей слабостью, на наличие которой обоим было наплевать.
— Ты точно охренел, — Цыкает Джунхёк, выйдя из душа, находу вытираясь полотенцем.
Докча, разморённый и до смерти довольный, даже не удосужился приоткрыть окно, курит прямо в постели, стряхивая пепел в несчастную, и повидавшую слишком много, кружку Джунхёка.
Пусть Джунхёк никогда не признает это открыто, но Докчу с сигаретой в руках можно смело записывать в список его фетишей. Зажженная сигарета в тонких пальцах смотрится слишком правильно, раздражающе привлекательно. Джунхёк ненавидит Докчу в такие моменты и ненавидит себя за то, что не может отвести взгляд.
Он подходит и выдёргивает недокуренную сигарету прямо из рук, кидая её в кружку, чёрт с ней, и впивается в его губы, сладкие из-за фильтра, Докча что-то мычит, но не отталкивает, охотно отвечает на поцелуй, обнимает Джунхека за шею, притягивая ближе к себе.
— Эй-эй-эй, — Ворчит Докча, когда руки Джунхёка скользят ниже, — Ты что, снова переживаешь пубертат? Откуда в тебе столько сил?
Джунхёк не отвечает, он целует его ещё раз, не оставляя никаких шансов на отступление, вообще-то он никогда не был жадным, чаще всего ему просто было наплевать на большинство вещей и людей, но эти до жути уставшие и красивые глаза, не оставляют шанса на равнодушие, это не любовь, убеждает себя Джунхёк, это потребность, заткнуть этот болтливый рот, заставить этого засранца смотреть только на него, глазами, застланными пеленой желания.
Это не любовь, убеждает себя Джунхек, когда млеет под ласками Докчи и как кот подставляется под тёплые руки, требуя больше внимания к себе.
Это не любовь, думает Докча, ему нет дела до того, как это всё называется. Он хочет всё, что Джунхёк готов ему дать.
Они могут быть кем угодно друг для друга — любовниками, друзьями, соперниками, но никак не возлюбленными. Любовь требует слов, а у них их попросту нет.