Эрик Кросс
Он мало что помнит из того времени, когда был одним из немногих "товаров" на Сигме. Помнит только, что было холодно.
Тогда он определенно боролся, что-то пытался сделать, еще свято верил в то, что его нахождение здесь "ошибочно". Не знал просто, как были рады родители, когда вырученные за ребенка деньги позволили прожить им еще немного. Кажется. На самом деле, не знает их дальнейшей судьбы, ведь ни лиц, ни имен он не помнит, как и свое собственное тоже.
Вскоре ненависть заменила горечь. Чувство предательства, одиночества, как итог — безысходность. Осознание: за ним никто не вернется.
Дни сменялись один за другим, минуты, часы, недели, месяцы — всё переставало иметь какое-то значение. Какая разница, как долго находиться взаперти, если это практически навсегда? Он ведь знает, что возможность того, что его заберут отсюда пусть и не равна нулю, но и не близка к единице. Думалось, что ничем не полезен совершенно.
Оказалось, ошибался. Исследовательского сырья всегда в дефиците, особенно когда дело касается людей, что ну очень вряд ли добровольно залезут на операционный стол, поэтому такие, как он — на вес золота, ведь особо даже и уговаривать не нужно — достаточно убедить, что это для твоего блага и что чужие намерения чисты, когда единственно чистое это, разве что, ученый халат.
— Привет, я Шейн Ризз. - мужчина с каким-то навороченным планшетом стоит напротив него, а после присаживается, чтобы смотреть уже в красные глаза мальчишки. Как-то даже слишком пристально. - Отныне я, можно сказать, твой опекун и буду делать все, лишь бы тебе снова не пришлось переживать те ужасы, что довелось пережить там, на Сигме.
Он тогда коротко кивнул, все-еще не осознавая, что вместо одних цепей на руки уже настойчиво цепляют еще одни. Тогда у мальца не возникало мысли, зато потом — стойкая мысль: "Если бы мистер Ризз был растением, то определенно мухоловкой"
Сначала источает приятный запах, чтобы привлечь жертву — «Хочешь, чтобы тебя больше не тяготила горечь утраты?» — на самом деле ему было все равно, лишь бы выудить из него согласие.
А потом, чувствуя, что получает желаемое — ловушка-лист захлопывается и оставляет тебя в недоумении: "Куда пропал тот самый Шейн?" "Куда пропала та самая теплота в его голосе?" "Почему он теперь так странно улыбается?"
"Почему ничего не делает, когда мне больно?"
Он был пятым. Она была четвертой. Помнится, как рыжая шебутная девчонка постоянно подбегала к нему и спрашивала, что он такой хмурый, почему сидит один, как день прошел. Всегда отвечал сухо, коротко, тогда та сказала:
— Складывается ощущение, будто тебе и не надо ничего «удалять». – буркнула еще недовольно так. Забавно, хотя, кажется, наигранно.
— Мистер Ризз тоже так сказал, но дополнил, что со мной все равно предстоит тяжелая работа, как и со всеми.
— А почему ты так хочешь избавиться от эмоций?
— Чтобы снова не чувствовать боль. Что насчет тебя?
— Не хочу сожалеть. Я уже совсем скоро этого достигну
А потом еще один разговор, еще один и еще один. Много разговоров. Они сглаживали его достаточно долгое ожидание, пока через месяц не увидел в дверях знакомое лицо, чуть уставшее, но определенно восторженное.
—Ты подходишь. Намного лучше, чем первые три. Венди, пошли, прошел месяц, нужно проверить, как ты.
Она тогда мягко улыбнулась, помахала рукой да сказала, что совсем скоро снова будет чувствовать себя как никогда лучше.
Но она не вернулась. Нет, это все-еще была та самая рыжая девочка, но она уже не улыбалась так лучезарно, как раньше.
— Как никогда лучше. Скоро ты тоже будешь себя чувствовать лучше. – улыбнулась, но в ее улыбке было что-то не так. Слишком… неискренняя.
— Теперь ты, готов к первому шагу?
Еще тогда в голове проявились сомнения, но он все равно пошел.
Было плохо. Прописали постельный режим. Из-за прокола поясницы не было возможности согнуться без боли. Венди говорила: «Терпи», Шейн повторял за ней: «Терпи, скоро пройдет», но это было невыносимо больно, будто пытаются или выдавить глаза или сплющить голову через виски, а от света лампы хотелось буквально сбежать.
Он не мог поднять головы без этой боли. Оставалось просто лежать. Лежать, пока пройдет.
И это прошло. Дней через пять. Резко, неожиданно, стало очень
Весь месяц, пока действовал препарат, он не ощущал себя. Нет, его просто – не было. Это было ужасно, все это вернулось потом в двухкратном, нет, трехкратном размере. Вся злость, вся горечь, вся радость – все вернулось также резко, как и пропало. Тело сковало потом еще раз. Уже не от боли.
«Не волнуйся, это только сейчас больно, потом тебе станет лучше, совсем скоро мистер Ризз введет тебе одну штучку. Помпу, кажется. Она у меня уже есть. Под кожей, вот здесь»
Каждую ночь после было ужасно страшно. Хотелось сбежать, но это было невозможно… Венди говорила, что до нее пытались. Не смогли. И он не сможет.
Он не помнит в деталях, что произошло потом. Дни снова сменялись один за другим, казалось, что прошла уже целая вечность. На деле же не больше трех месяцев. Трех месяцев ада.
Помнит форму. Помнит, как мертвой хваткой вцепился в нее от страха, как потом объяснят дети из приюта на Эпсилоне – форма была полицейская. Как расскажет воспитательница – его они сюда и привели. Полицейские. Помнит, как еще долго засиживался в кабинете… психолога, кажется. Или какого-то другого врача… невролога? Его по многим врачам потом таскали, переживали. Сюрреалистичная картина: кому-то на него не плевать, особенно на то, что он чувствует.
— Эрик, а кем ты хочешь стать?
— Ого, а уверен, что справишься? Быть полицейским сложно!
Эрик не помнит деталей, не помнит, что конкретно с ним делали, но помнит тот страх, помнит ту обреченность, ту боль, то отчаяние. И это все подпитывало
ненависть. Самую настоящую.
И он сделает все, лишь бы Шейн Ризз – за все заплатил. По закону. Именно по закону, потому что убить этого ублюдка слишком мелочно, слишком неэффективно. Слишком просто, а еще это, косвенно, приуменьшает в его глазах смысл его спасения.
— А. Прости. Подумал, что сегодня что-то слишком холодно.
— Да нет. Понять-то я давно понял, что холодно, но вот осознал — только что.
— …Ладно, хорошо, что хоть разобрался со своими мироощущениями. Не потеряйся мне только.
И правда ведь холодно. Но это приятный холод, напоминающий, что ты все-еще человек и все-еще можешь чувствовать.