ИИ перевод Интерлюдии 10 арки - Почему?
— Когда я наткнулась на этот ещё не распустившийся бутон в саду, ноги сами собой остановились.
Это был сад, где в буйстве красок цвели самые разные растения.
К сожалению, я не разбираюсь ни в названиях цветов, ни в их сортах, но слышала, что здесь собраны драгоценные семена со всех уголков страны, проросшие и распустившие свои лепестки.
Настолько большой и впечатляющий цветник. Садовнику, которому поручили заботу о нём, наверняка было где развернуться. И великолепие этого сада служило тому лучшим подтверждением.
Честно говоря, когда я только направлялась сюда, я не ожидала многого от этого пестрого цветника.
У меня с самого начала было туго с чувством прекрасного по отношению к цветам, да и к саду в родительском доме я никогда особого интереса не питала. И хоть я воспользовалась добротой понимающего отца, чтобы попасть сюда — в Королевский замок столицы Лугуники, — я не была столь самонадеянна, чтобы считать, что смогу участвовать в разговорах ответственных взрослых на равных.
Поэтому, не имея иного выбора, я пришла в этот сад, чтобы убить время, пока отец и остальные не закончат свои дела. И неожиданно для самой себя залюбовалась этим бутоном.
Взгляд моих янтарных глаз был прикован к крупному бутону, склонившему свою голову.
Его лепестки, едва тронутые багрянцем, были плотно сомкнуты. Возможно, мысль о том, что меня, в моей незрелости и бесцельном томлении, притянуло к нему из-за некоего сходства, слишком поэтична? Не слишком ли я упиваюсь собой?
Однако это факт: среди множества цветов, что распустили огромные бутоны и гордо демонстрировали своё очарование, я ощутила сочувствие именно к тому, кто ещё не проявил своей истинной сущности.
— И всё же... на что я способна? И чего от меня ждут?
У меня есть гордость: мне повезло с происхождением, повезло с родословной, повезло с талантом.
Было и чувство долга: раз уж я одарена таким происхождением, статусом и способностями, я обязана ответить на это соответствующими достижениями.
И вместе с тем — осознание того, что эта гордость и чувство долга фатально несовместимы с моими собственными желаниями.
Можно сказать, что среди всех семян, посаженных в этом саду, я единственная, кто ставит под сомнение сам способ цветения, оставаясь незрелым семенем, предпочитающим быть бутоном.
Другие цветы без сомнений и колебаний осознают своё место, понимают его и полностью ему соответствуют.
И тем не менее, я...
— ...Так какой же цветок должен распуститься?
Я задала вопрос бутону и затаила дыхание в тишине, где ответа быть не могло. Окутанная сладким ароматом, я не могла найти понимания даже с этим бутоном, в котором чувствовала родственную душу.
Потому что это нечестивое тело жаждет не распустить прекрасный яркий цветок, а стать толстым, могучим деревом, что защитит эти цветы от дождя и ветра.
Да, я, лелеющая несбыточную мечту, кажусь себе пустой и смешной...
— В это мгновение, сопровождая ужасно нелепым криком, что-то рухнуло сверху прямо в цветник с качающимся бутоном.
От неожиданности я вытаращила глаза и замерла, словно пригвождённая к месту.
В моей голове, ставшей белой от остановки мыслей, с запозданием зазвенели тревожные колокола и всплыли наставления о том, как вести себя в подобных ситуациях.
Но прежде чем я успела вытащить эти знания из глубины сознания, фигура, упавшая в клумбу практически головой вниз, уже вскочила на ноги.
— Пф-ф! Бха! Тьфу-тьфу! Э-это что, земля? Земля, что ли?!
С этими словами, тряхнув прекрасной золотой шевелюрой и моргая похожими на драгоценные камни красными глазами, мальчишка, с ног до головы перемазанный грязью, кое-как выполз из цветника.
И это было...
— О-о, как и ожидалось от Нас... Казалось, падение головой на каменную мостовую станет Нашим концом, но Мы даже из смертельной опасности выбираемся благодаря врождённой удаче...
— ...И это было моим первым воспоминанием о последнем «Короле-Льве».
С хриплым вздохом сознание вернулось.
Пять чувств начали пробуждаться, и информация потоком хлынула в мозг. — В тот же миг самым сильным ощущением, что впилось в тело и разум, стала неумолимая, дикая жажда.
Жажда. Это была не просто сухость в горле. Мало. Мало. Мало. Во всём теле, в каждой его частичке не хватало воды. Я жаждала влаги, я изголодалась по сырости.
Пересохли носоглотка и гортань, пропускающие воздух; пересохли стенки желудка, принимающие пищу; пересохли глазные яблоки, даже когда я моргала; пересохли сосуды, по которым должна течь кровь; пересохла душа, вопящая о нехватке.
Жажда. Иссушение. Засуха, разъедающая саму жизнь.
Рот пересох, онемевший язык не мог издать ни одного членораздельного звука.
Желая хоть как-то унять эту жажду, я попыталась позвать кого-нибудь. Голоса не было. Быстрее самой пошевелиться, чем звать. — Нет, даже такой мысли не возникло. Словно утопающий, который в панике цепляется за спасателя и топит его, мой разум пересох и стал чистым листом.
Иссушенное тело. От макушки до кончиков пальцев оно взывало о помощи. Собрав крохи сил, оставшиеся в организме, я попыталась подняться. Поднимаюсь. Пытаюсь встать. Встаю. Пытаюсь сделать шаг. Иду. Пытаюсь найти. Ищу.
Отчаяние. Это было чистое отчаяние.
Разумом, во власти жажды, я твердила себе, что это последний шанс.
Если ноги остановятся, если я случайно упаду, если хоть что-то пойдёт не так — я больше не смогу. Не смогу искать. Не смогу идти. Не смогу встать. Не смогу подняться.
Я погружусь в эту бесконечную засуху и никогда, никогда, никогда...
Слабым телом, на пределе сил, я кое-как распахнула тяжёлую дверь и вышла наружу. Проклиная собственную сухость, из-за которой я едва не падала даже от лёгкого сквозняка, я обвела взглядом пространство.
Взор был мутным, неясным. Узким. Я сразу поняла, что один глаз закрыт. Но раньше, чем я успела осознать, что вижу, ветер принёс слабый сладкий аромат.
Ведомая им, я склонила голову и нашла. — Вазу, в которой стояли жёлтые и розовые цветы.
Времени на раздумья не было. Я набросилась на вазу, едва не падая.
Срывая украшенные цветы, словно выдирая их с корнем, я наклонила сосуд, сжав его обеими руками. И ту воду, что была приготовлена для цветов, я начала пить, обливаясь, пить, пить.
Пролитая вода текла по уголкам рта и щекам, мочила шею, пропитывала чёрную ночную рубашку. Всё равно. Закашлявшись, я отшвырнула вазу, и раздался звон бьющегося фарфора.
Грубо вытерев рот тыльной стороной ладони, я оглянулась. Вазы стояли в коридоре через равные промежутки. Ноги обрели немного силы; я подошла к следующей, выбросила цветы, жадно глотнула воду. Бросила вазу. К следующей.
Я повторила это дважды, трижды, омывая пересохшее тело водой, возвращая своё существование из небытия засухи, и снова направилась к следующей вазе...
С резким окриком моё запястье перехватили. Я обернулась.
Руку держал седовласый старый дворецкий, с ужасом глядящий на меня широко раскрытыми глазами. — Прежде чем я успела вытащить из глубин памяти, затуманенной жаждой, кто это, наружу хлынула тёмная, вязкая ярость.
Пока он держал меня за правую руку, я взмахнула свободной левой и изо всех сил ударила его.
Буквально не сдерживаясь. Удар, нацеленный на то, чтобы раздробить кости или разорвать плоть, но старый дворецкий так же легко отвёл его другой рукой, оставив нас обоих невредимыми.
Состояние тела, мастерство, опыт — разница была очевидна во всём. — Но я не останавливалась.
— Отпусти! Отпусти же! Отпусти...!
С каждым словом — удар. С каждым взмахом руки я вспоминала, как наносить удары, и их резкость возрастала.
Но как бы остро мои пальцы ни рассекали воздух, старый дворецкий с лёгкостью парировал всё. Постепенно зловещий озноб жажды снова начал подползать, поднимаясь от самых ног.
— Прошу тебя, отпусти! В горле пересохло... всё высохло... сухо, сухо, сухо-сухо-сухо, невыносимо...!
— Прошу, успокойтесь. Я сейчас же принесу воды. И нельзя ходить босиком. Нужно обработать раны.
— Воды... прав-да? Вода... есть?
— Есть. Сейчас же будет. Но прежде — перевязка.
Яростный напор, с которым я извивалась, постепенно ослабевал под увещеваниями старика.
Жажда всё ещё здесь. Немного слабее, чем сразу после пробуждения, но она никуда не делась. Если есть вода, чтобы утолить её, — я рада. Это спасение. Я благодарна.
Пока силы покидали тело, я, услышав неуместное слово, вдруг опустила взгляд.
И увидела, что под ногами старого дворецкого и моими собственными, на ковре в коридоре тянется цепочка красных следов. Она начиналась где-то в коридоре и заканчивалась у моих подошв. — Кровь. Я и не заметила, как наступила на осколки разбитой вазы и, видимо, залила ими весь коридор.
Я топтала не только осколки, но и выброшенные цветы. Растоптанные, разбросанные лепестки смешались с пролитой кровью, создавая ужасно грязный, пятнистый узор.
Ужасно грязный, пятнистый узор. — В одно мгновение в памяти вспыхнул зловещий чёрный узор из пятен.
Тонкое горло исторгло вопль, тело забилось в конвульсиях.
Видимо, старик решил, что я успокоилась, и ослабил хватку. Вырвавшись, я размахнулась освободившейся рукой и разорвала намокшую ночную рубашку, глядя на своё тело.
Намотанные бинты и истощённая, потерявшая цвет бледная кожа... Под бинтами скрывалась та часть, которую покрывал омерзительный чёрный узор, ядовито проклинающий это тело.
— Нет, Феррис! Феррис!! Где?! Где ты?!
Моё собственное тело казалось мне безнадёжно осквернённым, и из горла рвался крик.
Я не хотела срывать бинты и видеть то, что под ними. Уродливый чёрный узор, скрытый под повязками. Я не желала носить его на себе ни секундой дольше.
Не хочу видеть.
Не хочу касаться.
Не хочу соприкасаться.
Не хочу быть запятнанной.
Это тело, которое должно было быть уродливым и омерзительным, сзади обхватили тонкие руки.
Это не был захват. Меня не пытались остановить приёмом боевых искусств. Меня просто, импульсивно и изо всех сил обняли за спину, обвив руками.
Если бы я захотела вырваться, я бы смогла. Но даже тени такого желания не возникло.
Просто моё тело смутно окутало бледно-голубое свечение, поднимающееся откуда-то, и я доверилась ему.
— Всё хорошо, я здесь. Я здесь, рядом с вами, госпожа Круш...
— Да, да. Это так. Это Феррис.
Объятия стали крепче, но боли или страха я не чувствовала.
Сама того не заметив, я осела на пол. Естественно, тот, кто меня обнимал — Феррис — тоже опустился вместе со мной на ковёр в коридоре.
Стоило мне слегка повернуть голову, как я увидела его милое лицо так близко, что чувствовала его дыхание. Его круглые глаза дрожали от слёз, а то, как отчаянно он старался не потерять самообладания, выглядело трогательно и бесконечно дорого.
Естественно, чувство отторжения ко всему сущему, переполнявшее моё тело, отступило.
— ...Но мне страшно. Всё так же страшно. Моё тело, оно всё в этих чёрных пятнах, и сейчас...
— Госпожа Круш, если вы об этом, то уже...
Феррис прервал старого дворецкого, который хотел что-то сказать, назвав его так. Поймав взгляд Ферриса, Вильгельм... да, Вильгельм. Это был Вильгельм. Старый дворецкий был Вильгельмом, «Демоном Меча», превосходным мечником и надёжным человеком.
Я сидела, зажатая между Вильгельмом спереди и Феррисом сзади.
— Послушайте, госпожа Круш. За тело не беспокойтесь. — Прошу прощения.
Обнимая моё дрожащее тело и успокаивая меня своим неуверенным взглядом, Феррис медленно начал разматывать бинты своими руками. Я затаила дыхание, следя за его нежными, но пугающими движениями, и могла лишь наблюдать, как повязки постепенно спадают.
От шеи до груди, там, где я сама разорвала одежду, в прорехах растрёпанной ночной рубашки показалась кожа... и я широко раскрыла глаза, потому что того узора, которого я так боялась, там не было.
— И не только здесь. Руки, плечи, ноги... Аномалия была устранена.
Пока он говорил, Феррис снял бинты и с моего плеча. Я в оцепенении подняла руку. Кожа выглядела сухой и огрубевшей, но следы чёрного узора исчезли без остатка.
И тогда я наконец поняла. — Та мучительная боль, словно в меня заливали кипящую воду, сжигающая плоть, незаметно исчезла.
Жажда была. Её остатки всё ещё чувствовались.
Но это была жажда жизни, которой требовало тело, избавленное от мучений.
— Феррис... это ты снял проклятие? С моего тела...
В сердце появилась передышка, позволившая мне взглянуть на себя, и я наконец пришла к этому выводу.
Ферррис был рядом со мной каждое утро и каждую ночь, каждый день, пока я страдала от этой нескончаемой боли. Он преданно и отчаянно отдавал все силы, чтобы исцелить меня.
И его желание принесло плоды, он вызволил меня из этой тюрьмы страданий...
— — Нет, не так. Я ничего не смог сделать.
Однако мой вопрос и надежда были отвергнуты ни кем иным, как самим Феррисом.
Покачав головой, с жёлтыми глазами, полными разочарования — глубокого разочарования и досады на самого себя, — он слегка прикоснулся к моей руке, с которой исчез узор, и несколько раз беззвучно шевельнул губами.
Колеблясь, стоит ли говорить, решаясь и снова колеблясь, он повторял это раз за разом, пока, наконец, не переступил через себя.
Он сказал:
— Чтобы исцелить ваше тело, госпожа Круш, я обратился за помощью к «Церкви Божественного Дракона».
— Девушка из Церкви, называющая себя «Святой», одолжила нам свою силу. Я сам... не смог спасти вас, госпожа Круш. ...Прости, мне так жаль, прости меня.
У меня пропал дар речи, когда я увидела полные слёз дрожащие глаза Ферриса и услышала дрожь в его голосе.
Медленно смысл его слов доходил до моего мозга, освобождающегося от боли и жуткой жажды.
«Церковь Божественного Дракона» — организация, глубоко почитающая «Божественного Дракона», древнего покровителя Королевства Лугуника, и его благословение, посвятившая себя поддержанию спокойствия и мира среди граждан.
Хотя кредо Церкви, запрещающее вмешиваться в политику во избежание чрезмерного влияния, казалось достойным и заслуживающим уважения, мы не могли так просто признать их. Потому что сущность того, кого Церковь Божественного Дракона почитает превыше всего, и наш собственный путь — были категорически несовместимы.
«Церковь Божественного Дракона» чтит завет, заключённый между Королевством и Божественным Драконом, и возносит ему благодарность. — Это значит, что для них сохранение Завета превыше процветания Королевства. Это то же самое мышление, что и у Королевства, которое сочло членов королевской семьи, погибших от безжалостной болезни, всего лишь шестерёнками для поддержания Завета.
— С теми ценностями, что переварили смерть Фурие Лугуники как простое явление.
Меня пронзило бесформенное чувство, поднявшееся откуда-то изнутри, вызывая тошноту.
Мысли, образы, эмоции, всплывшие в голове, — всё это в беспорядке бомбардировало мои пять чувств. Свет бил по слуху, запах — по зрению, боль — по вкусу, голос — по осязанию, вкус — по обонянию. Вещи, которые не должны быть связаны, скопом набросились на меня и избивали.
— Почему всплыло это имя?
— Почему всплыла эта улыбка?
— Почему я слышу его голос?
— Почему я чувствую это лицо из воспоминаний?
— Почему я помню вкус крови и слёз, пролитых по его смерти?
— Почему Круш Карстен смогла вспомнить Фурие Лугунику?
Чувства возвращались.
Чувство потери и чувство долга, нежность и печаль, гнев и радость, тепло и холод. — Хорошие воспоминания и горькие мысли о том, кто ушёл навсегда, смешивались и сплавлялись воедино.
Но одно я понимала фатально ясно.
Звук сорвался с моих дрожащих губ, и я заметила, как Феррис сильно вздрогнул плечами, а Вильгельм, чьего лица я не видела, напрягся.
Мы несовместимы с «Церковью Божественного Дракона». Никогда не будем совместимы.
Мы сами выбрали, решили и объявили, что не сможем идти в ногу и смотреть на мир одинаково.
И всё же, если нас спасли те, у кого мы ни за что не должны были просить помощи...
Когда я позвала его по имени, в голосе Ферриса не было дрожи.
Он коротко кивнул и посмотрел мне прямо в глаза, и, хоть его лицо было напряжено, он не отвёл взгляда. Его жёлтые глаза говорили: что бы ему ни сказали, он сделал этот выбор, готовый к последствиям.
Я должна сказать.
Я понимаю причину. Почему он должен был сделать этот выбор.
Я понимаю, что это было сделано ради того, чтобы спасти меня, и никого иного.
Сколько мучительных дней провёл он рядом со мной, пока меня ежечасно разъедала болезнь?
Я видела вблизи, ближе всех, как остро он ощущал бессилие своих целительных рук, не в силах спасти то, что хотел спасти.
*«Прости, что заставила волноваться. Я понимаю твои чувства».*
*«Я заставила тебя принять тяжёлое решение. Но ответственность за это лежит на мне».*
*«Не скорби. Благодаря тебе я сейчас здесь, живая».*
Я должна сказать.
Должна сказать. Должна сказать. Должна сказать. Должна сказать. Должна сказать. Должна сказать, должна сказать, должна сказать, должна сказать, должна сказать, должна сказать, должна сказать, должна сказать, должна сказать, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи...
Слово выкатилось, словно я споткнулась. Оно.
У него не было ни того тепла, ни того звучания, что у слов, которые я *должна была* сказать.
— Ты же должен был понимать, разве нет?
Прекрати, прекрати сейчас же. Закрой рот, закрой глаза, закрась сознание.
Не смотри на того, кто перед тобой, забудь о том, что случилось, и о сделанном выборе, отвернись от всего.
— Феррис, ты, и только ты — ведь ты должен был быть таким же, как я...
Нельзя говорить. Нельзя, чтобы он услышал. Нельзя, чтобы он узнал.
Ведь он пытался спасти. Ведь он возносил молитвы. Ведь он просто желал избавить любимого человека от страданий.