Рассказ "Няня"
Удивительная штука память. У золотой рыбки памяти хватает всего на три секунды, как заверяют нас многие, и, хотя лично я читал где-то, что это миф, сама возможность допущения подобного удивляет. Задумайтесь. Три секунды. Да хоть и человека взять, вот уж интеллектуальный венец природы, но что в нашем сознании представляет память? Лишь набор субъективных восприятий. Нет двух разных людей, которые помнят одно события абсолютно одинаково. Словно то и не случалось вовсе. Словно его придумали, рассказали и каждый из этой гипотетической пары понял рассказ по-своему.
Впрочем, если вы спросите меня, кто обладает самой прочной памятью, немного подумав, я отвечу, что провинциальные города в этом весьма хороши. Я не был дома уже почти двенадцать лет, а тот не изменился. Не принципиально. Где-то новые магазины, где-то новые вывески, но все те же дома, все те же улицы. Все тот же дух. Этот город точно помнил, кем он был, и точно знал, кем он будет.
Я сошел с автобуса на автостанции и, закинув ручную кладь за спину, вызвал такси за город. Можно было воспользоваться общественным транспортом, но я прекрасно помнил – хех – как это было неудобно, так что решил себе позволить потратить немного денег. Отпуск же.
Вдоволь наслушавшись от водителя про тяжелую его долюшку, мол, чаевых почти не оставляют, я щедро расплатился и вышел у дома, в котором так часто проводил лето. Стоит на склоне довольно крутого холма, а рядом гараж. Зять так и не отделал его, оставив голый кирпич, а вот пристройку дома довел до ума. Приятно смотреть.
И вот она. Моя сестра. Моя «няня». Что-то копается себе в палисаднике. Ссутулилась слегка, уже не так часто подкрашивает волосы. Господи, как же она постарела. Да уж, сказалась на ней смерть мужа.
Таня обняла меня. Пахла она так же, как двенадцать лет назад.
– Тебе идет, – сказала она, неопределенно махнув рукой, отчего нельзя было понять, на что она указывает: ботинки, джинсы, водолазку или пальто. – Весь в черном. Подходящий образ.
– А я думал, ты будешь похожа на мать.
– Ни капли не похожа. Мои племянники уже тут?
– Скоро будут. Игорь приедет пораньше, его быстро отпустили с учебы, а вот Антон задержится. Надеюсь, хоть до утра приедет. Как-то неправильно, если он пропустит похороны.
– Не смог отпроситься с работы?
– Думаю, даже не особо старался. Он никогда не отпрашивается. Считает, что раз отдает долг родине, то ничего важнее быть не может. Даже смерть отца.
– Нет, один. Ты голоден? Есть суп и немного картошки.
– Ну, пошли, хоть вещи скинешь.
Внутри дом не особо изменился за все года. Просторный, с неплохим ремонтом. И книжный шкаф. Помню, в детстве я подолгу изучал пыльные корешки, словно библиотеку кто-то постоянно обновлял, и меня могли ждать новые произведения. По сути же, эта коллекция досталась сестре от свекрови, и никто ее не дополнял.
– Артур Конан Дойль, – прочел я с обложки бежевого тома. – Помню, как зачитывался им.
– Я тоже помню, – улыбнулась Таня. – Ты тогда ночами не спал, все лето читал про Холмса. А это помнишь?
– «Тысяча и одна ночь», – усмехнулся я, взяв фиолетовую книгу с мелкими рисунками на обложке. – Конечно, помню.
– Единственная моя книга на этой полке, – горько сказала Таня. – Единственная моя вещь в этом доме, пожалуй. Чай?
Пока сестра варила кофе, я смотрел в окно на кухне. То выходило на озеро неподалеку, прямо в низине меж четырех выделяющихся холмов. Сколько воспоминаний! Там я безуспешно учился плавать, там же мы ловили раков с зятем. Чуть дальше, в лесу, собирали орешник, помню, как я негодовал, что вокруг его мало. Если посмотреть на дорогу, ведущую дальше от озера, можно вспомнить и про какую-то дальнюю родственницу, у которой были проблемы с головой. Меня она пугала, постоянно ходила босиком.
– Что нового? – спросила Таня, выдернув меня из ностальгии.
– Тебе рассказать все за двенадцать лет?
– Женился, стал известным, купил квартиру, продолжаю работать. А у тебя?
– У меня ничего. Разве ж может что-то новое тут произойти? Только обилие новых болячек, но что мне о них рассказывать?
– Порой. – Таня поставила две дымящиеся кружки на стол и села напротив меня. – И все же мне так даже лучше. Я долго жила в шуме-гаме. Чуток спокойствия не повредит.
– Если что, можешь звонить мне по любому поводу.
– Я не верю, – сказала Таня, улыбнувшись. В ее словах не было обвинения, и все же… – Мы с тобой общаемся раз в год, когда я поздравляю тебя с днем рождения. Даже до твоего переезда мы не были рядом, с чего этому взяться сейчас?
– Твои слова звучат, как мои. Но сейчас я здесь, и я помогу, чем смогу.
– Себе помоги. Где ты был, когда умерла мама? Нет-нет, не перебивай! Знаешь, я всегда понимала, что именно я буду о ней заботится. Не ты, у которого никогда нет времени на семью, и уж точно не наш брат, который и сейчас живет жизнью затворника. Я. Я ее мыла и кормила, я таскала ее в туалет. А что делал ты?
– Ты специально злишь меня сейчас? Она умирала. И мы все это знали. Ты знал. Что толку от денег? Ну купила я ей туалетную бумагу получше. Счастье-то какое. Сын ей нужен был, а не деньги.
– Ты прекрасно знаешь, что я не мог приехать. Ты знаешь лучше прочих, чем я занимался.
– Я не виню тебя, на твоем месте, наверное, я бы поступила так же, но не надо оправдываться. Тебя не было, вот и вся история. И сейчас ты приехал лишь затем… Зачем? Чтобы что?
– Благородный какой. – Таня хотела сказать что-то еще, но осеклась. – Прости, зря я это все. У меня кончаются силы.
– Я понимаю. Ты достаточно спишь?
– Часов шесть. Достаточно. Давай я все-таки дам тебе еды. Наготовила много, но на похороны придет человек шесть всего лишь.
– У него же было много друзей.
– Да какие там друзья, – выдохнула Таня, заглянув в холодильник. – Может, и был кто, да помер раньше него. В селе тут два события: чей-то день рождения и чьи-то похороны.
– И там, и там собираются близкие, поднимают тосты за виновника торжества и много едят.
– Ну да, ты прав. – Таня достала немного сыра и пирожки. Она любила готовить выпечку. – Поешь немного. Посмотришь ноутбук потом?
Мы немного поели, я помог сестре с ноутбуком и вышел прогуляться. Село стало… Меньше. Вряд ли, конечно, измельчали дома да тропинки, виноват мой собственный рост, но ощущение тесноты, недостаточности, едва ли не до голодного обморока душили. Я обходил препятствия в виде досок, черепицы и балок. Рукой махал собаке, которая, оскалившись, смотрела на меня из-за соседского забора. Пинал ветви, попадающиеся по пути. Я сделал своеобразный круг почета и остановился у дома, чтобы покурить. Достал из пальто пачку сигарет, достал зубами одну и поджег.
Антона я узнал издалека, еще до того, как рассмотрел лицо. Было в его походке что-то… Что-то явное и перманентное. Что-то, что я давно приметил, но чему не придавал значение, пока наши с Антоном пути не разошлись на двенадцать лет. То была неуверенность. Мой племянник недавно праздновал тридцатилетие, он – военный, в прошлом боксер, отец. Широкоплечий, высокий, подтянутый. Сильный. Но в том, как двигались его руки… В том, как Антон переставлял ноги. В том, как скрипела его прямая спина. В том, как его прямые речи стеснялись расправиться. Во всем этом чувствовалось, что стоит повысить голос, как Антон тут же превратиться в маленького, забитого мальчишку, которым он все еще и был, что бы не говорили его аттестат и паспорт.
Я потушил сигарету о щебенку и бросил окурок в трубу. Мой племянник не очень-то радушно встретил меня, да и с чего бы? Если с сестрой мы хотя бы поздравляли друг друга с днем рождения, то с Антоном совсем потеряли связь. Мы не сходились ни в интересах, ни во мнении относительно нашей семьи.
– Привет. Как ты? – спросил я.
– Тоже хорошо. Мать переживала, что ты поздно приедешь, а приехал раньше Игоря.
Конечно, нет. Думаю, Антон все еще боялся своего отца, который однажды заметил сына с сигаретой во рту. Мужа сестра выбрала сильного, конечно, но при этом во многом тираничного, негибкого и консервативного. Он воплощал конформизм нашей семьи. «Все новое сжечь!» – более подходящего слогана я придумать не смогу, впрочем, от конкретного примера я съезжаю в недра анализа, а оно нам не нужно. Не сейчас.
Антон пошел в дом, а я остался на улице. Смеркалось, сестра включила свет, встречая сына, и в окно я видел, как она обнимает его. Как живо интересуется его жизнью. И как безучастно отвечал мой племянник, Антон словно с учительницей начальной школы общался, а не с матерью. Но я понимал его.
Может, поэтому у меня до сих пор нет ребенка? Почему мы не завели? Может, я боюсь того же безучастья и от моих детей?
Кажется, я еще никогда так часто не курил. Почему-то не хотел быть в одном доме с сестрой и племянником, которых так давно не видел. Я чувствовал себя чужим, ненужным элементом, который ворвался в их общую скорбь и отвлекает внимание на себя, поэтому решил еще пройтись до шоссе.
На остановке, с которой я обычно уезжал до родного города, сидела девушка. Я не знал, кто это, но взгляд сразу зацепился за ее внешность. Худая, высокая, с пышными и непричесанными темными волосами. Красная блузка, белые юбка и сумка, босая. Девушка манила всем своим видом, а уж как она курила…
– Ты мне незнаком, – сказала она, взглянув на меня. Я прикинул, что она лет на десять младше меня. – Откуда ты?
– Издалека, – ответил я и сел рядом. – А ты?
– От тебя пахнет не так, – сказала она в ответ. – Местные пропитались вонью куриного помета и земли.
– Чем-то сексуальным. Угостить? – спросила девушка, предлагая мне пачку дешевых сигарет. Я достал свои и закурил.
– Лучше угости меня своим именем.
– Это же выдуманное имя. Скажи настоящее.
– Венсан. – Я усмехнулся. – Женя.
– Незачем, я не очень любил этого человека.
– Видимо, я связан каким-то социальным долгом, о значении которого не подозревал. Ты разве никогда не была на похоронах?
– Если ни с кем не общаться, то и хоронить некого будет. Одинокой быть намного приятнее и легче.
– Обычно у слова «одиночество» негативный окрас.
– А ты назвал бы себя обычным?
Анна повернулась ко мне, поправила волосы и томно выпустила дым из красных губ. В моих мыслях тут же возникли образы, где я хватаю ее за грудь и шею. Я притягиваю ее к себе, целую, чувствуя взаимность, и мы занимаемся сексом прям там, на грязной остановке. Интересно, какая она без одежды? Такая же смелая?
– Хочешь трахнуть меня? – спросила Анна, будто бы прочла мои мысли. – Так трахни. Но не здесь, пожалуйста.
Она потушила сигарету. Медленно повернулась ко мне, посмотрев на шею совершенно другим взглядом. Я остолбенел. Анна медленно наклонилась ко мне и провела языком от горла до уха. Я почувствовал в теле возбуждающую волну.
Мне было несложно следовать за Анной к ее дому, да и жила она недалеко. Девушка вела меня за левую руку, а я то и дело бросал взгляд на правую. Там блестело обручальное кольцо. Я чистил его каждую неделю, в воскресенье. Уже семь лет. Семь долгих, порой невыносимых лет.
Дом Анны разительно отличался от дома моей сестры. Минимум вещей, минимум мебели, да и та, что была, пережила не одно семейное поколение. Фотографий не было вовсе, что и неудивительно, раз Анна ни с кем не общается.
– Ты хочешь сначала в душ? – спросила она.
– А я схожу. Чувствуй себя как дома.
Это было сложно. Анна принимала душ около десяти минут, а я все это время привыкал к жесткой кровати, на которую она меня посадила.
На телефон пришло оповещение. Продлена подписка на семейные сервисы. Семейные сервисы, Женя. У вас общий счет.
– Как ты хочешь? – спросила Анна, появившаяся в двери. Она была голой. Ничем не разочаровывающий вид.
– Хочешь анал? Я не против анала, но в презервативе. Хочешь, ртом поработаю? Может, сам поработаешь? Обожаю кунилингус.
– Я взрослая тетя, знаю, чего хочу.
Я опять остолбенел, а Анна воспользовалась этим, подошла ко мне, села на колени и расстегнула джинсы.
– Стой, нет, – сказал я и чуть оттолкнул Анну от себя.
– Нет. Никак. Давай не сегодня.
– Завтра я уже уезжаю. Стану актрисой.
Анна опустила глаза, подняла одну бровь и усмехнулась.
– Не смейся. То, что у меня стоит, еще ничего не значит.
Я встал, застегнул штаны, и выдохнул.
– Прости. Я женат, – сказал я.
– Слушай, я уверен, что ты осчастливила бы меня, но я уже нашел женщину, которая делает меня таким счастливым, каким я только могу быть.
– А вот с таким я бы переспала впервые.
Анна не останавливала меня, когда я уходил из ее дома, да и не смогла бы. Пока я шел обратно к остановке, большим пальцем поглаживал обручальное кольцо и все думал, почему я вообще согласился пойти с ней? И, что важнее, почему все-таки отказался?
На остановке опять кто-то сидел. Этот «кто-то» выглядел странно, и если бы я все еще не вспоминал грудь Анны, то придал бы этому куда большее значение. Вся одежда незнакомца была серой: шляпа с короткими полями, плащ, покрывающий все тело, штаны, обувь. Даже плотная ткань, полностью закрывающая голову, в том числе глаза и рот. Чему я не придал особого значения, так это двум парам ног и отсутствию рук. Этакий человек-паук, только ноги четыре.
Я кивнул незнакомцу. Он чуть привстал и кивнул мне в ответ, но куда изящнее, с легким наклоном вправо.
Дома горел свет, но я опять не захотел идти внутрь. Вместо этого я остался во дворике, сел на подвесные качели и вновь закурил. Из окон доносились какие-то крики, но я не разбирал слов. Во мне проснулся юношеский интерес, граничащий с каким-то вуайеризмом, но я сдержался. Вскоре ко мне подошел Антон.
– Не помешаю? – спросил он, но сел, не дождавшись ответа.
Антон надолго задумался. Посмотрел мне в глаза, а потом принял сигарету. Я помог ему подкурить.
– Завтра тяжелый день, – сказал я. – Справляешься? Я знаю, ты любил отца.
– Справлюсь. Мать не справится, наверное.
– Я сказал ей, что мы с женой и детьми переезжаем. – Антон замолчал. Я посмотрел на него. – В другую страну переезжаем. Навсегда.
– Думаю остаться. О ней никто не позаботиться, кроме меня.
– Игорь своенравный слишком. На тебя похож немного.
– Послушай старика, пельмень. Я всегда все откладывал. Постоянно. И сейчас откладываю. От этого у меня зудящее чувство, что моя жизнь остановилась. У всех все налаживается, а я…
– Чтобы переехать, нужна смелость. Целую жизнь перевезти в незнакомое место – охуеть можно. Но если ты можешь, если ты сам готов, то решись.
– Не знаю. Посмотрим. Ну а ты?
– Ты сам что хочешь делать со своей жизнью?
– Не знаю. После смерти твоего отца я снова начал задумываться обо всем. Бессмысленно все вокруг, но при этом… Не знаю. Думал, что узнаю. Не узнал.
Я бегло вспомнил семь лет прекрасного, интересного брака.
– До сих пор? И вы до сих пор?..
– У меня не так. Дети убивают. Завидую тебе, что ты бездетный до сих пор. Выглядишь моложе меня.
– Уже ночь, – сказал я, пытаясь перевести тему. – А сна ни в одном глазу. Завтра важный день.
– Ты знаешь, что нам придется нести гроб? Ты, я, да еще двое мужиков.
– Теперь я жалею, что отец так и не похудел перед смертью.
– Ты скучаешь по нему? По отцу? Что ты чувствуешь?
– А что ты чувствовал, когда умерла бабушка?
– Что-то вроде… Слез не было, нет. Не сразу. Я работал. Продал ее квартиру. Разорвал все отношения с родственниками, с кем мог. С Таней вот не смог.
– Смог. Она обижена на тебя за это.
– Хм. – Я решил не развивать. – Так что ты чувствуешь?
– Ничего нового, – ответил Антон. – Спасибо за сигарету, я пойду спать. Постараюсь выспаться. Ты бы тоже не засиживался, завтра рано вставать.
– И это, – Антон встал, – если уж ты даешь мне совет быть смелее, то следуй ему сам.
А мой племянник стал умнее за это время.
Ночью, когда я уже спал, к дому подъехала машина. Свет фар ударил через окно по глазам, и я проснулся от неспокойного сна. Весьма пугающая картина – в свете остановилась фигура высокого, подтянутого парня. Он недолго постоял, что-то печатая в телефоне, и открыл калитку своими ключами.
Я вышел из комнаты встретить младшего племянника и столкнулся в коридоре с сестрой.
Таня открыла дверь, и на пороге появилась долговязая молодая копия Антона. Я давно заметил их сходство, но сейчас оно стало просто поразительным. Разве что Игорь повыше был. И чуть увереннее.
– Привет, ма, – он обнял сестру. – Привет! – крикнул Игорь мне. Я поднял правую руку.
– Боялась, что ты не успеешь, – сказала Таня, поправляя ветровку сына. Я не видел ее лица, но по голосу чувствовал, что она вот-вот заплачет.
– Я не пропустил бы. Есть, че похавать? Пофиг, что.
Игорь поужинал – если это можно назвать ужином – и скоро ушел спать, а сестра осталась на кухне. Я сел рядом с ней.
– Почему не идешь спать? – спросила она.
– Не забывай, кто тут старший, – засмеялась Таня. – Было время, когда я укладывала тебя спать. Ухаживала за тобой.
– Твое первое слово было «няня». Ты так меня называл. Няня.
– И это я помню. Не знаю только, откуда это взялось.
– Тетки называли меня так. «Женькина нянька». Мне это не нравилось и льстило одновременно. Теперь я слишком стара для няни, пожалуй.
– Стара? Ты выглядишь отлично!
– Врешь, – засмеялась Таня, но немного покраснела. – Как же так? Как мы так потеряли связь, Жень?
– Расстояние. Возраст. Разные взгляды.
– Но не настолько же. Я всегда любила тебя. Любила больше всех, кроме детей. Отчасти я считала тебя своим первенцем, странное чувство.
– Ты всегда говорила, что я – самый умный в нашей семье.
– И разве же я не была права? Была. Но разве ты был частью семьи? Все это время? Ратовал за наше общее дело?
– Да было бы это дело-то общее. Мы ни к чему не стремились, это мне и не нравилось. Лишь бы выжить, да поесть послаще. Разве же это цели?
– Я не хочу говорить о смерти матери.
– Потому что все бессмысленно. Ты мне все сказала. Еще когда я приехал. Я не был рядом, ты обижена. Все понятно. Слова ни к чему.
– И мы не будем об этом говорить?
– Что ты хочешь услышать? Что я сейчас могу сказать такого, о чем не пожалею потом?
– Я о матери заботилась! Я за троих работала! – Таня впервые за долгое время повысила голос при мне. Не просто кричала, она резала словами. Намеренно стремилась причинить боль. – Только подумай, где были ты и брат. Устраивали свою жизнь, пока я смотрела, как умирает наша мать!
– «Посмотрите на меня, какая я хорошая», – стал передразнивать я. – «Посмотрите, как мне плохо, какая я несчастная. Меня все оставили, мама умерла, муж никогда не любил…».
Звонкая пощечина. Я оторопел. Больно не было, но сам факт… Впервые она подняла на меня руку. Указательный палец красной от удара руки уставился на меня, и Таня со всей несвойственной ей злостью прошипела:
Но я не успокоился. Через несколько секунд, придя в себя, я продолжил накидывать говно на вентилятор:
– Ты была любимой дочерью матери лишь потому, что была единственной дочерью. С нашего брата взять нечего, мы оба знаем, но также оба знаем, что любила мама больше всех именно меня. – Таня крикнула после этих слов и бросила в стену тарелку, из которой недавно ел Игорь. – Ты всегда была и останешься бледным пятном от супа на ярком платье жизни нашей семьи. Ни на кого не повлияла. Собственные дети всегда предпочитали отца, а собственная мать предпочитала сына. Ты всегда на вторых ролях. Каково это? Когда ты – не главный герой?
– Я думала, наш брат – говно. А оказалось, что ты.
– Что происходит? – спросил Антон, проснувшийся от шума. Он незаметно подобрался к кухне, ни я, ни Таня не услышали его шагов.
– Все хорошо, – ответила Таня, вставая. – Просто с семьей не повезло. А так все в порядке.
Сестра ушла, оставив нас с племянником вдвоем. Он тяжело выдохнул, надув щеки, и открыл холодильник. Антон налил себе стакан молока и разом все выпил.
– Хорошо. Мама, она… Ей тяжело. Одна.
– Я не про смерть отца. Она всегда была одна. Даже когда отец жив был, и мы тут жили. Мы с братом… Отец нас любил и потакал во многом. Он был сильной фигурой, понимаешь?
– Ты пытаешься мне объяснить про вашу связь с отцом? – усмехнулся я. – Не надо быть умником, чтобы понять, какого рода она была. Я-то тут при чем?
– При том, что моя мама – твоя сестра. Имей совесть.
– Ты предлагаешь мне все бросить и переехать жить сюда, чтобы сестре легче стало?
– Я предлагаю тебе не быть говном.
С каких пор он стал таким дерзким?
Той ночью я долго не мог уснуть, маялся. А когда наконец-таки удалось, сон мой был неспокойным.
Мне снился огромный белый медведь посреди цветочного поля. Зверь бродил, но конца и края цветам не было. Из-за толстой шкуры и густой шерсти медведю было жарко. Он пытался найти свое место, холодное и белое, но ему это никак не удавалось. В конце концов, хищник просто повалился на бок, тяжело дыша. И я понял, что тот медведь – сам я.
Народу приехало и правда немного. В основном, женщины. Будто бы плакальщиц наняли, и, если так, я бы потребовал возврат денег. Даже сестра не плакала.
Когда мы еле-еле дотащили гроб, она согнулась над мужем и поцеловала его в лоб сухими губами. Я наблюдал за ее движением заворожено, Таня казалась чем-то потусторонним. Неестественно плавная, гипертрофировано медленная.
Пока сыновья закапывали тело отца, я отошел в сторону перекурить. Среди могил маячила та фигура о четырех ногах с остановки. Существо поклонилось мне, а я поклонился в ответ и даже не испугался, когда оно встало рядом.
– Грустно, да? – спросило существо.
– Цифры. Когда человек умирает, от него остаются только лишь цифры. Эта могила принадлежит красивой девушке, она много танцевала, но на мужчин у нее был плохой вкус. Разве же это узнаешь из надгробия? – Существо кивнуло в другую сторону. – А там ребенок. Девочка. Три года всего прожила.
– Это моя племянница. – Я вспомнил могилу. – Странно.
Калитку кто-то погнул. Удивительная чистота на могиле, и я уверен, что сестра с сыновьями позже придут сюда, поэтому хотел побыть в одиночестве с мертвой племянницей.
– Прискорбная смерть, – заметило существо.
– Знаешь, мы с ней были близки. Настоящие друзья.
– Она умерла, когда я еще в школу не пошел, а слезы по ней пришли ко мне в классе шестом. Затянулась моя скорбь.
– Это естественно. Тогда ты осознал смерть. Ты еще скорбишь?
– Значит, смерть осознал, но не смирился.
– Смириться можно с чем угодно. Чем смерть разительно хуже одиночества или бессмысленности?
– А бессмысленная смерть в одиночестве? Ты знаешь, как умерла моя племянница?
– Тогда у тебя не должно быть вопросов.
– Как и у тебя. – Я открыл было рот, но существо меня перебило. – Нет. Не должно быть вопросов. Если ты считаешь себя главным героем своей жизни, то считай, что племянница твоя костьми в фундамент твоей личности. Ее тело сгнило, чтобы ты вырос на плодородной почве.
– Многие сочтут это романтичным.
– Романтичным это было бы, будь ее смерть необходимой и осознанной.
– А кто сказал, что дела обстоят иначе? – Существо посмотрело на надгробие. – Иногда их можно услышать. Стоит только послушать. В одиночестве, глубоко в себе. Медитируя, расслабляясь, мы слышим голоса.
– Разве это не наши воспоминания? Не наше подсознание?
– Возможно. Но имеет ли смысл, кто с тобой говорит, концепт души или концепт подсознания?
Существо ушло, а я стоял у могилы в одиночестве, пока ко мне не подошла сестра. Как ни странно, сыновей она не привела.
– Так и думала, что ты здесь, – сказала она.
– Вспомнилась. Не мог не зайти.
– Остались у отца. Я их не виню, сестру-то они и не знали совсем. Ты помнишь ее? Помнишь, как вы играли?
– Я помню, как винил себя в ее смерти. Долго.
– Вы с мужем тогда решили сказать мне, что от наших игр она может умереть. А потом она умерла. Объясни мне шестилетнему, что это просто совпадение.
– Никто не знал. Я и сейчас-то не доверяю семье свои переживания, с чего должен быть доверять тогда?
– Вы все считали себя непомерно умными. Смысл от слов малолетки? Ты – старшая сестра. Даже средний брат старше меня… На сколько там? Лет на пятнадцать? Когда я научился говорить, он научился много пить. Никто меня не слушал. Мне пришлось стать умным, чтобы семья начала меня слушать. Но к тому времени я нашел других, кому мог доверять.
– Не надо жалеть. Все есть, как есть, и по-иному быть не могло. – Я повернулся к сестре и обнял ее. – Как ты?
Мы отстранились и со стеснением поняли, что оба прослезились. Вытерли капли с щек и оба засмеялись. Негромко и недолго, но все же.
– Не могу. Мне срочно… Мне надо к жене.
– Я понимаю. Передавай ей привет, надеюсь, мы когда-нибудь познакомимся. Все-таки, семья.
– Какая-никакая, – засмеялся я. – Племянникам от меня пламенное прощание. Надеюсь, скоро увидимся. И Тань, еще. Я матери редко это говорил, а сейчас жалею. Не хочу, чтобы и с тобой так было… Я люблю тебя.
Мы еще раз обнялись. Крепко. Это было не штатное объятие, в него мы вкладывали душу, будто бы прощались навсегда. Кто знает, может, так оно и было…
– Ну что ж, – сказала Таня, вытирая новую слезу. – До встречи.