Пролог

Под подошвой хрустнула оледеневшая земля. Маша застыла, прижавшись боком к шершавому стволу сосны. Высунулась наполовину — не вспугнула? Но тёмная фигура, спрятав руки в карманы осеннего плаща, всё так же глядела вверх, словно что-то искала среди верхушек деревьев. Распущенные волосы спадали тяжёлым водопадом, сливались с темной тканью. Маша вдруг с тоской вспомнила непослушная прядь, жёсткую и тугую, не желавшую обвиваться вокруг пальца. Она стиснула челюсти, досадуя на себя.
«Водопадом? Серьёзно? Может, ещё глаза сравнишь с бездной?»
Маша скользнула меж стволов, прижалась к мшистому валуну, затаив дыхание. Юман стоял, запрокинув голову, словно внимал шороху ветвей. С кем он говорил? С Кереметом? Или с самим Юмо? Его профиль в тусклом свете выглядел вырезанным из графита. Сердце предательски затрепетало. В носу защекотал знакомый запах — полынь и мокрая после ливня земля. Маша едва не влепила себе пощёчину. Пусть хоть с белками переговаривается — это его последний монолог. Хватит. Сегодня всё закончится. Отвращения должно было хватить. Злость кормила её все эти месяцы. А упрямства в ней всегда было с избытком.
Пальцы нащупали рукоять пневматического пистолета. Батюшка клялся, что пули освящены, как положено. У неё всего три выстрела. Три шанса стереть его с лица земли. Маша сменила позицию, подняла оружие, прицелилась. Делай дело - гуляй смело, но тело вдруг застыло. В голове, словно на картинге, одновременно пронеслось несколько мыслей, едва избежав столкновения: “Обернись же, ну. Посмотри на меня. Дай хоть искру для сомнения. Уверена, ты знаешь, что я тут. Или тебе настолько все равно?”
Курок под пальцем был ледяной.
Она обхватила второй рукой дрожащее запястье. По спине прокатился озноб, волна пошла вверх от поясницы к пальцам. Еще чуть-чуть и ее вывернет на мерзлую землю. «Посмотри же на меня…» — Ярость рассыпалась на осколки, превращаясь в мольбу, и от жалости к себе стало только хуже.
И Юман услышал ее. Он повернулся плавно, точно по щелчку, как пуля, вставшая в барабан. Сложил пальцы, имитируя пистолет, и направил в её сторону. Маша затаила дыхание. Радость и ужас салютом взорвались в ее голове.
И тут — в груди натянулась невидимая нить. А затем ее потянуло вперёд, точно рыбу на крючке.
— Мара, Мара... — Юман улыбался, притягивая её ближе, словно она ничего не весила. — Не стоило тебе сюда приходить.
Маша попыталась ухватиться за ствол ближайшего дерева, но следующий толчок был такой силы, что ей почудилось — еще чуть-чуть и сердце вырвется наружу, разорвав грудную клетку. Боль пронзила всё до кончиков пальцев, и она закричала.
Маша упала к его ногам. Пистолет выскользнул из рук. Она обхватила себя за плечи, сгорбилась. Лавина боли — не телесная, душевная — погребла её под собой. Маша задыхаясь в рыданиях. Господи боже, как же невыносимо. Горе не утихало. Оно, как сирены Одиссея, манило в пучину.
Сквозь мутный от слёз взгляд она увидела, как Юман обошел её и поднял пистолет. В его ладонь выпали три пули. Лес затих, тысячи глаз наблюдали за разыгрывающимся представлением.
Юман присел рядом, и первая мысль пронзила Машу ужасом: он был нечеловечески красив. Глаза — чёрные, бездонные, сливались со зрачком, как тьма с тенью. И был ли он вообще? Немигающе он смотрел на нее, а затем поднял одну пулю двумя пальцами, посмотрел сквозь неё.
— Неужели ты явилась ко мне вот с этим? Зачем так унижать свой ум, Мара?
Сквозь боль она рванула на него, если не пистолетом, то руками она убьет его. Но схватила лишь воздух. Упала. Повернулась, оглядываясь, и увидела Юмана, возвышавшегося с пня. Он больше не улыбался. И Маша поняла — ей конец.
Он сжал пули в кулаке, и ладонь окутал дым. Послышался протяжный стон, будто кто-то поджег церковный хор. Юман оттряхнул ладони. Затем поднял руки — резко, с силой, и Машу дёрнуло, как марионетку. Жар расползся по телу. Перед глазами замелькали чёрно-красные точки. Она завыла, но голос сорвался: боль обесточила даже звуки.

— Глупая ты. Я дал тебе уйти. Хотел, чтобы жила, — он с силой ударил её о землю. Потом снова поднял. Маша почувствовала вкус металла во рту. — А теперь ты здесь. И мне придётся тебя убить.
— От-отпусти… — прохрипела она.

Юман шумно выдохнул, и в следующее мгновение она рухнула с высоты собственного роста. Рука хрустнула, боль отразилась по всему телу. Но даже тогда она ощущала, как петля нежности стягивает горло.
— Пе... перестань, — Маша не могла пошевелиться. Слёзы затекали в нос и рот, впитывались в чёрную землю, как последнее подношение любви.
— Я ничего не делаю, — жёстко отозвался Юман, где-то совсем рядом. — Зря ты пришла.
— Ты… убьёшь меня?
— Верну тебе долг. Последний раз. — В голосе его то ли горечь, то ли правда. Может, и то и другое. — Держись от меня подальше, Мара.
А затем нить в груди ослабла. Боль схлынула с нее, точно и не было вовсе.
Маша беззвучно разрыдалась. Лес, деревья и небо — единственные свидетели её падения. Спустя несколько минут, левой рукой — правая повисла, как плеть — она нащупала в кармане телефон. Со второй попытки набрала.
— Матвей… Забери меня, — сказала она, едва выговаривая слова сквозь дрожь. Боль прошла. Но та — другая — осталась навсегда.