Новые зарисовки из второй книги
Маша переплетала косы, сидя у костра, когда почувствовала — Батлай на неё смотрит. Точнее, вроде бы и не смотрит: сидит напротив, крутит самокрутки, но ощущение зуда на коже не отпускало.
Пальцы доплели колосок, и она, закинув косы за спину, раздраженно бросила:
— Либо говори, что хочешь, либо перестань пялиться.
Нижняя губа Батлая чуть дрогнула; не улыбка — штрих карандаша.
— Всё ещё тоскуешь по тому духу? — он медленно провёл языком по краю бумаги, свернул самокрутку и готовую бросил в мешочек на колене. — Я же говорил. Он рано или поздно рванёт в лес. Да и к лучшему, устроила себе, понимаешь, "Паранормальное явление".
Маша стиснула челюсть: года три назад, когда они стояли на берегу Волги, она бы размазала его словами, ну или отборно выругалась. А теперь гнев умещался в ладони: сожми и останется только усталость. Она неосознанно коснулась кисти— той самой, на которую она упала при их последней встречи с Юманом; той самой, что теперь отлично предсказывала непогоду. Из-под рукава толстовки выглядывала татуировка — искажённая линия, как на кардиомониторе. Замерший пульс - лучшее предупреждение.
Курить хотелось до скрежета в зубах. Все то дурное, что годами она запихивала во внутренний контейнер памяти, вновь преследовало ее: попытки бросить курить, воспоминания о Юмане, сарказм Батлая. Маша покосилась на него. Он, как назло, прикурил и, не оборачиваясь, протянул ей сигарету.
— Ну, ты прям в священники метишь. — Маша с наслаждением затянулась. Завтра бросит. Обязательно. — Ещё немного и начнёшь спасать души.
— Да нет, — он пожал плечами и, наконец, взглянул на неё. В отблесках огня его глаза казались светящимися изнутри, напоминали переспелый виноград, медовый и сочный. Маша невольно задержала взгляд, а потом Бай усмехнулся, и наваждение растаяло. — Просто жду, когда ты заплачешь.
Маша закатила глаза. И как они вообще собираются выдержать долгую дорогу вместе? Где-то внутри неё всё ещё пряталась та раздражительная, острая Мария Степнова, что раньше обожала пикировки с Батлаем. Наверное, и в радость, если бы та девчонка вернулась, но потерянного не воротишь.
— Ну раз у тебя новая привычка — молчать, моя пастушка, — он пересел поближе, коснулся её плеча своим. — Старый, мудрый и вечно правый Бай расскажет тебе сказочку.
Она на секунду задумалась дернуться в сторону, но в итоге только окинула его полным высокомерия взглядом и осталась на месте. В конце концов, у неё в кармане нож, а дома — зеленый пояс по каратэ. Баланс сил соблюдён.
— Предупреждаю, у меня аллергия на восточную мудрость.
— Повезло тебе: у меня тоже. — Батлай достал одну из самокруток и прикурил. Их окутал густой горький дым, Маша поморщилась, но к собственному удивлению, не закашлялась. — В общем, занесло меня однажды в Лагань. Знаешь, где это?
— Ну ясно. Столица, как всегда, не в курсе. Калмыкия это. Сделал дело, и тут один мужик говорит: мол, давай ко мне, чего в ночь срываться, утро, мол, вечера мудренее и всё такое. Болтливый оказался, но ты ж меня знаешь — я и сам языком почесать люблю.
Маша фыркнула. Манера Бая трещать без умолку действовала на неё парадоксально, почти умиротворяюще. Она не раз замечала, как на Матвея его болтовня действовала получше успокоительных: тот переставал дёргаться, отвлекаться на любой шорох, уходить в себя.
И вот сейчас она смотрела сквозь дым на огонь; и его бархатный тембр смягчал ржавую усталость её жизни.
— Он рассказал мне про волка и Цаган Аав. Звучит как имя из детской книжки, но это Белый Старик. Один из главных богов у ойратов. Гуглить будешь?
— У меня батарея сдохла, — зевнула Маша и опустила голову ему на плечо.
— Тогда сказочка на ночь. — Батлай провёл рукой по дыму, и тот заколыхался. Из серого марева проступил силуэт старика в белом монашеском халате, с высокой причёской, как у старинных китайских вельмож. Внизу появился широкий луг на котором паслись овцы.
Батлай выдохнул новую струю. Вдали, далеко-далеко, где виднелась тень леса, появился волк. Маша напряглась. Волк недолго наблюдал, когда наконец прыгнул, раскромсал до последней. Дым не менял цвет, но Маша не сомневалась - поле налилось багровым. Глаза защипало.
— У калмыков считается: волк — не просто зверь. Он — исполнитель воли бога. Иногда ты теряешь что-то, и кажется, что это конец. А это просто Белый Старик показал тебе, что пора идти дальше налегке.
Маша подняла глаза, и они долго — очень долго — смотрели друг на друга. Потом она медленно села, запахнулась в куртку.
— Ты намекаешь, что Юман — мой волк?
— А разве нет? Ты же знала с самого начала, что это не человек. И всё равно выбрала его.
Батлай не улыбнулся, на нее он больше не смотрел. Просто провел рукой по дыму и тот рассеялся, словно и не было морока.
— Я бы хотела, чтобы кто-нибудь однажды велел волку оставить меня в покое.