***
Иногда трезвость перестает казаться занозой в жопе. Иногда.
Мне даже не приходится представлять на его месте тётку, хватает просто вспомнить как мы начали лизаться посреди обсуждения социальной теории Гофмана и он полез ко мне в штаны.
«И даже теперь мы — заложники общества, меняются лишь правила, роли, которым мы должны соответствовать…»
Я сжал в кулаке его пережженные волосы, пока уже мой поршень становится заложником его пальцев и рта. Поток крови прибывает к члену как только непрекращающийся шквал слов сменяется причмокиванием, и я ловлю себя на том что больше не могу думать. Он будто через хуй высасывает каждую мою мысль, как игла всасывает жидкость в шприц. Я уже начинаю чувствовать что вот-вот кончу, когда ублюдок останавливается.
— Блять, — разочарованно простонал я и дёрнул его за патлы, — Уоллес, сука.
А ебальник-то у него довольный. Весь кайф обломал и ржёт надо мной, садист ебаный, постоянно лыбится так будто я тут анекдоты травлю, а не лежу с взведённым членом наружу. Но через пару мучительных секунд снова берётся за дело. Мне снова становится хорошо, член начинает пульсировать, уже почти… А потом холод снова покалывает влажную от слюней кожу и мне хочется взвыть.
Уоллес проделывает это ещё несколько раз, пока я не начинаю проклинать весь его род и сам не толкаюсь бедрами ему в пасть. Когда я наконец кончаю, у меня кружится голова и темнеет в глазах, я думаю о том как же хорошо что мой хуй до сих пор при мне и работает.
Пока я кайфую, он выбирается из под одеяла и быстро целует меня в губы, во рту становится кисло и горько.
— Ты сейчас косвенно целуешь собственный хер, — шепчет он в сантиметрах от моего лица.
Сначала у меня не получается выдать ничего кроме нервного смешка. Мне в голову, конечно, приходили мысли о самоотсосе, но они всегда сводились к жалким попыткам, в ходе которых я с грацией мешка с дерьмом гнулся в разные стороны, но до хуя достать так и не смог. Зато смог Дохлый, и я пожалел о том что вообще поделился этим с ним.
— Фу, блять, Горелый! — я отпихиваю его и вытираю губы ладонью.
Пока я это делаю он лезет себе, сука, в рот. Горелый любит тащить в рот всякую хуйню, и я не имею ввиду еду сомнительно-хуевого качества или члены, я имею ввиду свою пасть он использует в качестве хранилища мелкого дерьма, которое не хочет таскать в руках. Он снимает с языка ярко-рыжий, слегка закрученный волос с моего лобка и кладёт мне на грудь. Пока Уоллес заливается, хватаю подушку и бью его со всей оставшейся во мне дури, чтоб не ахуевал, накрываю ей этот наглый ебальник и посильнее придавливаю. Смех утопает в ткани, а он хватает меня за запястья и вместо того чтобы начать отбиваться, как нормальный человек, вдавливает мои руки глубже в подушку. Подонок снова надеется съебаться в мир иной, и я невольно задумываюсь о том, что мог бы убить его. Горелый постоянно носится за смертью, а она всё улепётывает от него, и прямо сейчас я мог бы положить этой гонке конец. Но потом я вдруг чувствую себя обманутым, будто меня переиграли, и понимаю что мне слишком впадлу разбираться с последствиями его ебанутых идей. Каким бы хорошим и заботливым парнем Уоллеса не считали окружающие, я-то знаю что он — подлый эгоист, и люди просто слишком слепы чтобы это понять. Я отпускаю подушку и снова смотрю на него.
— Хей, секси, — он напрашивается снова.
Сдержавшись, я оставляю подушку и заваливаюсь спиной на матрас. Уоллес перегибается через меня, берет с тумбочки сигарету и поджигает, подносит к моим губам, всё ещё зажимая между двумя пальцами. Я принимаю это за извинение, затягиваюсь, чувствуя как второй рукой он проскальзывает мне под голову лениво гладит мой висок. Снова чувствую как меня вырубает, когда Уоллес тоже делает затяжку и возвращает сигарету мне, щекой прижимаясь к моей макушке. По телу прокатывается тёплая, размягчающая мышцы волна.
— Угу… — я выдыхаю дым, и сигарета снова возвращается к нему.
— Тэтчер же с этой сумкой носится везде, а? Жесткая такая коробища, и я короче думаю о контексте, о том как она с ней таскается, как всё от нее в штаны срут. И вот складывается у меня ощущение словно сумка эта заменяет ей хуй. Такой себе публичный фетиш, сексистское заявление о том что женщине у власти обязательно нужен хер, если не между ног то хотя бы в руках.
Я уже не хочу думать, но мою голову никак не покидает образ сумки-члена и перекошенного, ассиметричного ебальника Тэтчер.
— И этой же сумочкой она совершает акт политического совокупления со своими оппонентами? — подкидываю я.
— Дададада, короче символически кастрирует их своим фаллосом и "оплодотворяет" нашу чудесную страну ахуеннейшими политическими идеями.
Я не сдерживаюсь и начинаю тихо ржать, мы ещё минут десять желаем старой карге скорейшего климакса и импотенции её хуе-сумке, а потом того что бы нашёлся персонаж с фаллосом потолще и засадил ей по самые гланды. Потом Горелый продолжает что-то пиздеть мне на ухо, но я уже готов отключиться, так что перестаю вникать, и перед самым моментом отруба чувствую как он сжимает меня, словно резиновую куклу, целует в веки и в бровь пока я не проваливаюсь в сон.