***
Шрёдингер обожал копаться в разноцветных венах Эльматарских терминалов. Он любил разбирать их на запчасти, словно хирург наконец добравшийся до органов канувшей цивилизации. Но самым интересным органом всегда был мозг. Потому что иногда это было ключом к ещё большему количеству мозгов, к другим терминалам, к знаниям о ныне уничтоженных технологиях. Потому что это заставляло его чувствовать своё превосходство над изнаночными туполобами, которым такие вещи были непосильны.
Клавиши жалобно щёлкают каждый раз когда их продавливают грубые пальцы.
Он позволяет раздраженному выдоху выбраться из лёгких. У него есть две попытки прежде чем придется ждать целый час чтобы попробовать снова, а внутренности уже начинают вибрировать.
Брови сдвигаются вместе. Ещё одна попытка. Шрёдингер даёт себе подумать, руками влазит под красные очки и трёт уставшие глаза. Пальцы вскоре вновь замирают над клавиатурой…
Чувство рассечения воздуха в сантиметрах от уха опережает звук выстрела вдалеке. Мозг просто не успевает его обработать.
Шрёдингер зависает. Мир на секунду теряет фокус, превратившись в размытое пятно, а все звуки сводятся к оглушающему писку трансформатора внутри правого уха. Череп заполняют помехи, мир кренится а время превращается в густую жидкость.
Как только сердце возобновляет стук, Шрёдингер резко, насколько позволяет состояние, разворачивается в сторону нападающего. Рука резко дёргает за гладкую ручку Чёрного Ящика, пряча верхнюю половину его тела. Пуля звонко отскакивает от гладкой поверхности, оставляя на ней очередную царапину, но не повредив набитые серверами внутренности. На этот раз свезло, успел. Шрёдингер осмеливается выглянуть из своего укрытия, оценить угрозу что только что пыталась вышибить мозги из его системного блока.
На пустынной возвышенности темнеет крохотная, детская фигурка в противогазе, обернутом в плюшевую голову синего слоника. Пробежавшая по коже холодная волна заставляет каждую волосинку на теле подняться колом.
Шрёдингер вскакивает на ноги, линия горизонта вновь начинает наклоняться, вестибулярный аппарат отчаянно выдаёт ошибку. Но если не унести ноги сейчас, его будет ждать не мирная архивация где-то посреди Изнанки, а долгая и мучительная разборка на части.
Рука сама вытягивает из кобуры простенький пистолет, направляет его на фигурку и нажимает на курок. Не оборачиваясь, Шрёдингер кидается прочь, не зная петляет ли он намеренно или его просто мотает из стороны в сторону. Пули взбивают пыль около ног, в голове возникает образ тела, повешенного на кишечной гирлянде. Он жмёт на курок ещё пару раз, вслепую, словно это могло спасти его жизнь. Выстрелы наконец начинают отдаляться.
И наконец он вваливается в полуразрушенное, бункероподобное сооружение, пасть которого зияет осколками разбитых колонн. В окружении холодного бетона, Шрёдингер чувствует себя подбитой тварью, оставляющей за собой след из мажущегося машинного масла и обрывков разноцветных вен. Звон в ушах не утихает, напротив, адреналин начинает угасать и он всё отчетливее чувствует режущую боль, словно в его барабанную перепонку пытаются вбить ржавый гвоздь. Словно невыключаемый, назойливый сигнал тревоги в системе.
Холодной от пота спиной он опирается на шершавую стену, позволяя ногам подкоситься а телу приземлиться на пол.
Он задирает рукав, обнажая пристёгнутый к руке прямоугольник коммуникатора.
Дело в том, что Шрёдингер терпеть не может людей. Особенно маленьких.
Дрожащие пальцы выковыривают из корпуса пару наушников.
Ведь всё что делают люди — доставляют проблемы.
Тыкает кнопки по уже давно выученной программе. С рабочего стола в приложение, из приложения на нужную радиоволну. Шрёдингер нервничает. Должно быть потому что не знает, чего ожидать. Вдох выходит дрожащим.
Они забираются под кожу, точно грибок, точно плесень.
Одно нажатие и в наушники заливается мелодия. Тягучая и успокаивающая, электронная музыка, без шума слов. Он смотрит на время.
Ещё пять минут. Шрёдингер ждёт, пока кончится песня, откинув голову назад.
«Доброе утро! Тесей снова у микрофона, прячущийся в своей студии от Нью-Мередийских ливней. В честь этого я подготовил для вас новый плейлист, что поднимет настроение даже в самый дождливый день!» — раздаётся непривычно мягкий для радиоведущего голос, в котором отчётливо слышится немного неловкая улыбка — «Ну а если нет… Можете позвонить на горячую линию, и я пришлю вам фотографию вымокшего меня, чтобы вы знали что вы не одни»
Легко представить, как он сидит совсем рядом, болтая обо всём и ни о чём одновременно, не нуждаясь в ответе, словно он всю жизнь прожил с заваренным ртом, и швы разошлись лишь вчера. И Шрёдингер позволял векам опускаться, впитывал в себя мягкий голос и музыку, голограмму присутствия. Боль притупляется, обмякают мышцы. Как хорошо, что он не оглох. Как хорошо, что он есть.