Новый день который переживать нужно сново.
Перекличка закончилась, как всегда, на холодной ноте.
Металлический голос из динамика назвал последнее имя. Кто-то закашлял. Кто-то вздохнул. Кому-то снова стянули браслеты туже, чем нужно. Арлекино стояла на месте, ровно и неподвижно, как будто застывшая между вдохом и мыслью. Ее не звали — она и так здесь. Она всегда здесь. Лишнего шума не создает.
Когда остальные дети начали расходиться, кто с явным облегчением, кто с уставшей покорностью, она не пошла ни за одним потоком. Никто не остановил её. Даже охранник в дальнем углу только мельком взглянул и отвернулся. Она была удобной: не задаёт вопросов, не нарушает — по крайней мере, явно. Её движения — точные, выверенные, как у куклы, которую однажды завели и забыли выключить.
Прошагав по пустому коридору, Арлекино свернула за неприметную дверь, за которой находилась заброшенная часть лаборатории — когда-то здесь проводили базовые тесты, но теперь оборудование снято, всё покрыто пылью. Здесь не слышно шагов, не видно камер. И самое главное — здесь не слышно чужих мыслей. Место почти мёртвое, как затерянная комната вне времени.
Она подошла к старому ящику, сдвинутому к стене, и присела рядом. Склонила голову, вслушиваясь в скрип трубы над собой. Каждые десять секунд — скрип, потом тишина. Он стал ритмом, которому можно доверять. Лучше, чем сердце.
Из-под халата она достала свою куклу — серую, без лица, с прошитыми нитками по шву. Она пахла старым металлом, пропиталась запахом дезинфекции и времени. Арлекино провела пальцем по ткани, будто проверяя, не исчезла ли та ещё. Иногда ей казалось, что эта кукла — единственное, что связывает её с тем миром, где был дом. Где небо было настоящим, а не за стеклом. Где дождь не вызывала она.
— Сегодня ты будешь за меня, хорошо? — прошептала она почти беззвучно. — Я устала слушать их головы. Все они думают, думают, думают... Никто не замолкает.
Она приложила игрушку к уху, как будто ждала ответа. Потом закрыла глаза. Простая игра. Прятки. Здесь, в темноте, игра — единственный способ остаться собой. Ведь когда ты перестаёшь играть, ты становишься частью "объекта", частью "проекта", частью эксперимента.
Вдали глухо хлопнула дверь, кто-то звал по имени. Арлекино не шелохнулась. Словно её не существует. Словно осталась только тень и старая кукла. Она прижала её крепче, уткнулась в ткань щекой.
— Если я исчезну, ты будешь помнить меня, да?
Скрип.
Тишина.
Скрип.
Ответа не последовало — и это было правильно. Так должно быть. Скрип трубы снова раздался, но в этот раз показался чуть громче. Или просто в голове стало тише. Арлекино сидела, не двигаясь, обняв куклу, и ощущала, как невидимая паутина напряжения, которая держала её с самого утра, начинает понемногу ослабевать. Здесь, в этом углу, воздух не пах препаратами, здесь не жужжали сканеры, и никто не заглядывал в тебя, как под микроскоп.
Она прикрыла глаза. И в темноте под веками снова увидела: деревня, лето, сорванные крыши, ревущий ветер. Крик. Тело бабушки, наполовину в земле. Это — не воспоминание, это что-то другое. Оно не всплывает, как кадры прошлого, — оно просачивается, как чернила в воду. Медленно, неостановимо.
— Это не я, — выдохнула она в ткань игрушки. — Это… было уже. Я просто… осталась.
Эту фразу она повторяла внутри себя, как заклинание. Ей её никто не говорил. Она сама придумала. Или услышала. Кто-то внутри головы шепнул — трудно вспомнить. Иногда шёпоты из чужих мыслей застревали в её, как чужие сны, и было непонятно — это она думает, или кто-то за неё.
Арлекино подняла куклу на уровень глаз. Безликое лицо, обтянутое тканью, смотрело на неё с абсолютной тишиной. Эта тишина была важнее всех слов.
— Они думают, что я — ошибка, — прошептала она. — Но я знаю. Я вижу, как профессор Рейн смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Она боится. Боится меня. Но и хочет. Хочет понять.
Она вдруг усмехнулась, тихо, почти без звука. Улыбка получилась не детской, а взрослой, слишком взрослой. Такой не должно быть у пятнадцатилетней девочки.
— А может, она боится, что я — не ошибка. А начало.
В этот момент воздух чуть дрогнул — на долю секунды — будто от лёгкого скачка давления. Такое случалось, когда Арлекино теряла контроль. Мелкий осадок с потолка посыпался ей на плечи. Она даже не вздрогнула — только сжала пальцы крепче.
— Нет, — сказала она себе. — Не сейчас. Не думай. Не слушай. Не впускай.
Она начала тихо напевать себе под нос — без слов, просто мелодию, которая когда-то снилась. Каждый раз немного другая, но всегда знакомая. Это успокаивало.
Прошло минут десять. Час. В этом месте время не считалось. Она забыла, сколько сидит. Возможно, снова уснула с открытыми глазами — ей часто казалось, что это сон. В котором ты не просыпаешься. В котором ты — просто тень с красными глазами, спрятавшаяся под трубой.
Но кто-то пройдёт мимо, и ты снова станешь объектом. Цифрой. Способностью. Оружием.
А пока…
Пока она сидела в тёмном углу, где не было ни шёпотов, ни мыслей, ни людей.
Только она, скрип, и тряпичная кукла, которая всегда молчит правильно.
