Стикер
В тот вечер Джерри чувствовал, что умрет: определенно, железно умрет, он был уверен, все мы, разумеется, умрем, в этом нет никаких сомнений, но Джерри не сомневался также в том, что лично он умрет сегодня, сейчас и здесь, в кустах, занесенных снегом. Один маленький нюанс: сам он был уверен, что к людям его категории больше подходит слово “сдохнет”. Утром белоснежная шапка накрыла город – примерно тогда Джерри удалось-таки прикемарить в углу станции метро, названия которой он уже не помнил, поспать удалось недолго, вскоре станцию начали заполнять люди в снегу, вчера ночью были те же люди, но без снега, а сегодня – в снегу. Начали греметь поезда вверху, на платформах, хором начали лязгать турникеты, люди переговаривались, иногда что-то доносилось по громкой связи метрополитена, начались утренние звуки, стандартные и невыносимые, кто-то уронил монетку рядом с ним, с Джерри, и не поднял ее. “Спасибо, еще, пожалуйста” – привычно сказал про себя Джерри, но монетку решил не поднимать, один цент нафиг не сдался, надо хотя бы квотер, он хоть на что-то годен. Высокий парень, судя по всему, студент, шел мимо него, не замечая, отряхивая снег с куртки, дама в голубых лосинах и искусственной шубке, с раскрытой сумочкой, в которую на ходу пыталась спрятать кошелек, из которого недавно доставала кредитку, чтобы пополнить метрокард, прошла через турникет, так и не закрыв сумку, невнимательная, с утра все они невнимательные, спешат – но вот заметила, кладет кошелек, закрывает сумку на молнию, следом идет чернокожая толстуха в спортивном костюме, держа на весу плечики с громадным офисным пиджаком и широченными брюками, маленькая китайская девочка с розовым блестящим рюкзаком, к которому отдельно крепится контейнер с завтраком, тоже розовый и блестящий, и ее отец позади, хрупкий азиат, в костюме и при галстуке, в дутом сером зимнем жилете поверх пиджака – как вот некоторым удается не мерзнуть, как? Джерри не мерзнуть не удавалось, хотя казалось бы, годы тренировки на кафельной плитке в сабвэе, на заплеванной, заблеванной, неизбежно покрытой экскрементами и мочой кафельной плитке, что было, собственно, давно уже неважно, важно, что все это время он мерз, не закалился, чувствовал дрожь внутри и боль в желудке, впрочем, боль была уже давно и это тоже было неважно.
Проснулся Джерри от утреннего потока людей с белыми хлопьями на одежде: именно по ним он понял, что снаружи навалило. Полицейская, молодая дама в форме с рацией, подошла к нему (он знал, что она не тронет, видел в выброшенной кем-то газете указ о том, что бездомных в сабвэе велено не трогать), спросила “Are you okay, mister?” – он кивнул, и, чтобы продемонстрировать, что он не только окей, но и в достаточной степени равнодушен к текущему окружению, собрал все свои ничтожные силы и поднялся с кафеля. “Точно окей?” – спросила женщина-коп, видя, что он пошатывается. “Abso-fuckin’-lutely!” – тихо, но уверенно ответил Джерри и, продолжая пошатываться, вышел из метро принимать душ.
Людей было немного – на станцию шли лишь те, кто не успел посмотреть обновления в новостях, не успел убедиться в том, что занятия в школах отменили (бедный китаец, куда он ведет ребенка?), не успел к этому времени (было в районе половины восьмого утра) посмотреть за окно и начать долгий, непременно матерный монолог о том, как он будет откапывать машину, и когда, когда он будет это делать? Снег же валит постоянно. Откопаешь – снова нападает. На работу надо ехать вот сейчас, райт факин нау.
Густо, тяжело кашляя, Джерри вышел из метро и огляделся вокруг. Бей Ридж, однозначно, вот его знакомая прачечная с синей вывеской, вот ателье, за ателье мусорная свалка, он направился туда, предварительно обернувшись и глянув вверх, на название станции, чтобы убедиться, что да, это таки Бей Ридж. Ателье было закрыто, прачечная тоже, и это было замечательно. Привычным жестом Джерри отмотал проволоку на воротах к мусорной свалке за ателье, открыл ворота, снова тяжело откашлялся, и стал высматривать самый большой сугроб. Самый большой и самый чистый. Снега было много также в ржавом баке для дождевой воды, стоявшем рядом с мусорными, но сугроб выглядел как-то, что ли, аппетитнее. Дрожа от холода, он снял с себя всю одежду, еще раз предварительно оглядевшись – никого не было, снегопада все боялись, боялись и тихо ненавидели, к тому же, рассвет только намечался, лишь пустил свои неуверенные ростки, технически ночь только начинала покидать город, состояние “между собакой и волком”, сине-серое. Утренние сумерки.
Трясущимися руками голый Джерри хорошенько намазал себя снегом, всего, потер во всех местах, проявил силу воли, попрыгал, сделал некое подобие зарядки и снова намазал себя снегом уже из другой кучи. “Беленький, чистенький, холодненький, приятненький” – шептал Джерри, растирая себя. Тут ему становилось ожидаемо тепло, эту процедуру он неоднократно проделывал и знал, что она дает, кроме чистоты. Отряхнувшись, он почистил снегом куртку и штаны, хорошенько отряхнул свитер, разложил на снегу белье и ботинки, станцевал африканский танец, радуясь пришедшему теплу, и стал медленно одеваться, повторно выбивая, проветривая, тряся каждую свою тряпку. После снега одежда была влажной, но воняла уже точно не так, как до процедуры.
Джерри не любил быть голым, вот что. Не любил ходить без штанов. Если у тебя нет дома, то ходить без штанов тебе нельзя, даже в сауне, теперь такие порядки. Сауна еще и денег стоит, ну ее. Однажды, давно, на свалку выкинули разбитое зеркало, судя по всему, из того же ателье на Бей Ридж, где более-менее регулярно мылся Джерри. Было лето, жара, часов шесть утра, вокруг тоже никого. Был бы хоть намек на кого-то присутствующего, он выбрал бы другое место, где есть бак для сбора дождевой воды, или пошел бы ночью к океану, в общем, как-то справился бы. В то разбитое зеркало он посмотрелся тогда и решил, что голым следует быть лишь в случае крайней необходимости, ему-то уж точно.
Приняв душ, он пошел обратно в метро, греться. Войдя на станцию, терпеливо подождал, пока кто-то откроет дверь для emergency выхода, выйдет в нее, – на сей раз это был мужчина с детской коляской, которая не пролезала в турникет – и влетел в закрывающуюся дверь, придержав ее рукой – мог бы перелезть через металлического болвана, не впервой: будка, в которой обычно сидел продавец метрокарточек, сейчас пустовала, продавец – ха-ха! – не смог добраться на работу из-за снегопада, мадмуазель с рацией и в форме куда-то ушла, его никто не видел, он вышел на платформу и сел в первый же прибывший поезд. Людей там тоже почти не было.
Никаких планов на сегодня у него снова не было и быть не могло. Бенни, то есть “Вениамин”, уборщик в Данкин Донатс на углу восемьдесят шестой и двадцать третьей, втихаря по утрам разливал бомжам кофе. Или не втихаря, Джерри не знал точно. Может, сливал остатки от других посетителей и потом грел в микроволновке, Джерри понятия не имел, но кофе по утрам пил. Возле итальянской забегаловки раздавали вчерашнюю пиццу, обычно в десять утра или чуть позже. В ликерке в Бенсонхерсте продавец отлучался иногда в подвал, моменты эти Джерри из-за стеклянной двери прекрасно умел отслеживать, так что бутылка вискаря у него тоже на сегодня была, до Бенсонхерста он доехал уже днем, примерно к часу. Это была маленькая бутылка, тырить крупную Джерри не то, чтобы стеснялся, он считал это наглым и нечестным: продавец спускался в бейсмент всего минут на семь, а большая бутылка стоила от двадцати пяти до пятидесяти долларов, смотря какая марка, продавец терял всего долларов пятнадцать, часовую свою зарплату, в случае, если Джерри брал шкалик – и поступать так, чтоб этот милый молодой китаец (или кореец?) терял стоимость своих трех, четырех часов работы – на такую сделку с совестью Джерри не был готов. Все кругом считали, что у живущих на улице стираются представления о морали, этот тезис действовал на Джерри угнетающе. В городе нельзя пить алкоголь на улице, но в мусорном ящике на самом видном месте лежал бумажный пакет, почти чистый. Если в менее снежные дни жители окрестных домов иногда выкладывали возле подъезда вещи на выброс, то сегодня в этом смысле никакого улова не было, хотя именно в районе четырех часов дня лишний свитер Джерри бы не помешал, как и штаны, впрочем, жаль, трусы-носки никто не выкладывал, это считалось дурным тоном, хотя Джерри это пригодилось бы в первую очередь. Погода переставала быть рождественской, постепенно усиливался ветер, на который с утра не было и намека, и мысль о ветре следует здесь выделить, подчеркнуть, поскольку ветер в этом городе, как, конечно же, и дождь, управляли настроением горожан куда сильнее, чем могло показаться.
Правда, смотря каких горожан. Категории горожан с машинами это касалось в меньшей степени, хотя и у них были проблемы со страховками, парковками, снегопадами, штормами, сами знаете. Скажем, ты пенсионер и ветеран американской армии, уважаемый человек, получаешь пенсию, и вот она раз – и не пришла. И у тебя есть дом, машина рядом припаркована. Накинул куртку, можно даже жилетку, съездил, четверть часа туда, столько же обратно, порешал все. Ну, гипотетически. Но это был не случай Джерри. Или же ты рабочий на стройке, пусть копейки получаешь, но хватает, хватает и на комнатку в подвале, пусть на двоих, но хватает, и есть зачем вообще просыпаться по утрам – чтоб пойти и заработать, и друзей своих увидеть, с которыми у тебя взаимопонимание, потому как они из той же обоймы. Снова не случай Джерри, кстати. Или ты женщина! Вообще ни с какой стороны не случай Джерри. Но допустим, ты женщина, к тому же, беременная. И вот ты ждешь, когда твой маленький розовый червячок выползет из живота, причем в такой-то день, в Рождество, видали? А твой возлюбленный супруг вне себя от сча… нет, тут, пожалуй, Джерри совсем как-то неуместно расфантазировался, женщина, тем более беременная, может быть в совсем другой ситуации, Джерри видел этих женщин там, где сам он обретался на постоянке, это чет ва-аще на счастье непохоже было, но вот эти вот картинки из выброшенных на свалку книг, журналов (Джерри по возможности читал, что попадалось) о том, как молодая счастливая мать держит белый сверток, рядом доктора, все улыбаются и прочий треш – это Джерри тоже видел, это тоже было частью его “нейронных”, как кто-то произнес на улице, а Джерри услышал – “связей”.
Или ты, скажем, врач, хороший врач, образованный, кучу бабла в это дело вливший, и ее же теперь имеющий, человек, уважаемый всеми, просто вообще всеми, тебя невозможно не уважать, тебя любит жена и боготворят дети, ты сильный мужчина, крепкий профессионал, у тебя хорошая тачка – такую стену благополучия пробить можно… Джерри и представить не мог, чем ее вообще можно пробить. Либо ты – страстная чернокожая охранница с мощным, тренированным телом, голосом джазовой звезды ночных клубов – и есть немаленькая вероятность, что именно там ты и подрабатываешь по выходным, когда не сидишь перед дюжиной камер в желтом вестибюле или где ты там сидишь; или ты волшебная рыженькая фея-медсестра с пухлой попой и в твоих руках все: молодость, красота, обезоруживающая улыбка…
Все истории, так или иначе падавшие и приземлявшиеся на голову Джерри, выпрыгивающие из окон так называемых “благополучных” людей, все решительно – было не про Джерри, конечно, их радости были не про него, горести – не про него, он все это, может, и хотел бы понять, прочувствовать, но технически никак не мог. Мог помнить что-то из тех времен, когда у него еще был дом и даже работа менеджером в магазине стройматериалов – однако вопрос, так ли он хотел это помнить. Сытый голодному, как и пьяный трезвому – крайне неподходящий собеседник. Ветеран американской армии мог накинуть куртку, или бог с ним, жилетку, выйти из дома, посмотреть на собственную тачку и прийти в сакральный ужас, строительный рабочий мог в любой момент остаться без оплаты и, следовательно, крыши над головой, а изрядно беременная дамочка могла и не дождаться супруга, и не дождаться она его могла, если уж по чесноку, в любой момент своей беременности и жизни в целом.
Выпив вискаря, уже проголодавшийся, Джерри думал съездить в Квинс поплакать, это был проторенный путь, Джерри часто ездил в Квинс смотреть на свой бывший дом из-за мусорного контейнера, стоящего через дорогу, и плакать. Видеть этот дом, его окна, табличку “287 Pearl street”, людей каких-то чужих, что живут там и иногда выходят вынести мусор или взять почту, не отводить глаза. Кашель отпустил его после виски, он всегда его после крепкого алкоголя отпускал, но не прошло и часа – вернулся снова, и по пути в Квинс Джерри здорово отпугивал им остальных пассажиров. Сам-то он привык к своему кашлю и ничего страшного в нем не видел, но людей смущало.
Когда-то он ездил плакать каждый день, это была его собственная, особенная форма религиозного послушания. После каждого сеанса становилось немного легче. Потом стало случаться всякое, иногда не мог подняться, иногда болел, иногда погода была такая, что даже на платформу выходить было невмоготу и тогда он брал себя за волосы, как Мюнхаузен, и шел к падре Кастильо, куда в плохую погоду приходили многие коллеги Джерри, и Кастильо сажал их всех в обогреваемый вэн и вез в шелтер, где места могли быть, но с тех же успехом их могло и не быть, и тогда Кастильо просто и грустно уезжал, оставляя их на волю божью, что на деле означало снова в сабвэй. Джерри отлично знал, на каких станциях есть обогреватели, а на каких – нет. На Шипсхед Бей обогреватель был, но это другая линия, долго ехать и потом пересаживаться. В Квинс все же хотелось, к тому же, там была теплая, закрытая станция Форест Хиллс, где ему спать нравилось. Там были деревянные лавочки, в такую погоду, кроме крыс, на них никто не претендовал.
Путь от начала дня к концу, от позитива к негативу, от некоего смутного подобия хорошего настроения к его полной противоположности Джерри проходил ежедневно, и этот путь был одинаков, стандартен вне зависимости от того, какие занятия он находил себе в течение дня. Утром все всегда казалось лучше, к вечеру – особенно зимой – хотелось отрубиться где-то и не просыпаться никогда, особенно в такую погоду, а такой – “такой” – погода в Нью-Йорке была почти всегда. Но Квинс в его планах все же был, и ехать туда нужно было на трейне R, по счастливому стечению обстоятельств, на том же трейне, с пробуждения на станции которого началось и утро. Когда Джерри сел в этот поезд, было уже почти темно, но свой бывший дом он узнал бы и в темноте, это ничего не меняло.
Одно маленькое но. Где-то в Манхеттене, вроде западной пятьдесят седьмой, что ли, или около того, Джерри не обратил внимания, где именно, поскольку у него, скорее всего, уже начала расти температура (последние месяца полтора она прыгала вверх ближе к вечеру) – поезд встал. Постоял, по громкой сообщили, что дальше не идет и всех выгнали, и Джерри, конечно, тоже. Поезд был достаточно исправен, чтоб уехать в депо или куда там они едут, но чтоб вести людей, тем более в Квинс, он был исправен недостаточно.
Подумаешь, событие. Каждый день такие события, раз по десять в разных районах. Но вне зависимости от того, было это значимым событием или нет, Джерри вышел таки из поезда вместе с остальными лузерами, восвояси тут же отправившимися кто на автобус, кто на другую линию, кто убер ловить, кто куда, короче – ясно было, по каким-то тайным знакам ясно, что R еще долго не пойдет, если вообще пойдет до конца дня.
Черт знает по какой причине поезд дальше не пошел, но ментов на станции было как-то много. То есть оставаться там было можно, но лучше не стоит. Меньше народу – больше кислороду. Джерри поколебался немного и вышел, снова в снег, на сей раз – в снег и темноту, и пошел куда глаза глядят, по дороге из последних сил пытаясь стрельнуть сигарету у светящихся витрин гросери, которые – сигареты – впрочем, не давали, ибо добрые, как и злые самаритяне, начинали прятаться в тепло, ибо завыло так, что даже кашель Джерри как-то затерялся в этой симфонии. Заходить в сам гросери, чтобы что-то попросить, он стеснялся. Украсть, не светя лицом, было проще. Светить лицом для Джерри было все равно, что ходить прилюдно голым.
Метель, ледяной ветер, вой пурги – все, что по закону подлости и должно начинаться в таких случаях; Джерри знал уже, что так оно все и происходит, стоит только захотеть поехать в Квинс поплакать, хоть на день через слезу очиститься. Вскоре Джерри перестал отдавать себе отчет в том, где находится, и просто продолжал идти. В какой-то момент он резко свернул направо, прошел сквозь заснеженный, светящийся сквозь метель своими пошлыми рождественскими оленями, ангелами и сантаклаусами блок, спустился чуть ниже к некоему подобию спортплощадки, затем еще ниже, там был шлагбаум, машинам было нельзя, людям – можно, узкий проход, потом асфальтовая дорожка, слева здание, там светятся окна, потом какой-то главный вход во что-то большое и светлое, и… кусты. Перед тем, как попасть в кусты, Джерри сильно закашлялся и его опять зашатало, сильнее чем обычно вскружило голову, порыв ветра сбил таки его с ног, удалось порыву. Там, где фонари не светили, ничего решительно понятно не было. Они светили возле входа и чуть дальше, вдоль дороги. Снег продолжал лететь в их свете, и там, где их не было, он также продолжал лететь Джерри в рот, например, и на лицо. В кармане оставалось два глотка вискаря, Джерри полз по кустам, они царапали его, и думал, что вот сейчас он выползет на свет и обязательно их допьет, но порыв ветра на сей раз приналег на сами кусты, и Джерри окончательно свалился.
И вот тут, лежа в заснеженных кустах, Джерри понял вдруг, что сегодня он обязательно умрет. И скорее всего – прямо сейчас. Эта мысль обдала его всего ощущением странной, холодной свежести – ну, или это снег, в который он свалился, был так холоден и, да, разумеется, свеж. На лице от холода были то ли слезы, то ли это был талый снег – тающий лишь на лицах все еще живых людей; разобрать, что слезы, а что снег, он даже не пытался. Раньше снег казался ему чем-то хорошим, светлым, чистым; чистым-то он был и сейчас, и утром, когда Джерри мылся этим снегом на свалке, но ничем хорошим снег давно уже в его жизни не был, даже утро было, по большей части, безрадостным, но в хорошую погоду – по меньшей мере терпимым; не сегодня, не нынче вечером.
Некоторое время – он не знает, сколько – Джерри просто лежал на холодной то ли земле, то ли ледяном асфальте, вокруг были ветки и снег, снег и ветки, больше ничего; его это мало заботило, он лежал, слушая тишину здесь и вой природы там, вдалеке. Вспоминал старую и грустную сказку о девочке со спичками, о том, как где-то далеко и когда-то давно, но ровно в тот же день, что и сегодня, бедная маленькая девочка со спичками умерла, напоследок насладившись светом и теплом последней спички. Он-то, Джерри, мальчик без спичек – хотя где-то в карманах у него совершенно точно была зажигалка, но это было глупо – искать ее, щелкать ею, да и никакая он не девочка, а вполне здоровый лоб, далеко за полтос, это глупо, лежишь уже и лежи, мальчик без спичек. Подыхай на здоровье. Где-то вдалеке тонули чьи-то голоса, вблизи хрустели ветки, на которые валило белым и чистым, и в какой-то момент рядом, совсем рядом с ним зазвучали чьи-то шаги. Сейчас – подумал Джерри – эти ноги его растопчут, и слава богу. Если это человеческие ноги, конечно. Может, это эта. С косой которая.
– Как же они достали с этими стикерами! Ты видишь? Нет, ну ты видишь? – раздался сверху недовольный женский голос.
– Дорогая, не злись, ради бога, убер сейчас приедет, – отвечал сверху голос мужской.
“Ангелы, наверное”, – сразу подумал Джерри, – “Которая с косой – она же вроде одна приходит, а этих – двое”.
– Куртка стоит двести баксов… стоила! Сто-и-ла! Я клею туда этот факин стикер и он… что они туда добавляют, в этот клей, что он вообще не сдирается?
– Пожалуйста, дорогая… не нервничай, мне тут пишут, что такси будет через минуту…
– Вот же гадость… – тихо, теперь скорее разочарованно, пытаясь принять философски то, что уже воленс-ноленс принять придется, произнесла женщина, – посмотри, какое пятно. Все, теперь не отстирается.
– Китайцы отчистят в прачечной, скажешь им чистить отдельно куртку. Долларов тридцать будет.
– Тридцать?! – фыркнул голос, – Фа-ак.
– Когда ее выписывают? – вдруг спросил женский голос.
– Без понятия… они ничего не сказали, пока лежит там. Вчера только прооперировали, сказали же. Шарф поправь?
Что-то снова зашуршало в темноте. Джерри тихо лежал в кустах под ногами у этих серых заснеженных силуэтов. Рядом был еще один длинный, ровный – силуэт фонаря, видимо, но фонарь не работал.
– Который час? – спросил женский голос.
– Да ну, серьезно? Так темно уже…
Вверху снова зашуршало что-то. Зашуршало тихо, но как-то… агрессивно, будто что-то откуда-то отдирали.
– Эй, ты что делаешь? – спросил мужской голос, – Не вздумай.
– Это еще почему? – спросила женщина, продолжая царапать.
– Потому что любой, кто это подберет, сможет зайти.
– Куда, сюда? В полвосьмого вечера, в такую погоду?
– Не пори ерудны, – спокойно сказала женщина, а рядом спустя секунду послышался шум автомобильных колес.
– Привет, ты Чонг? – спросил мужчина.
Дверь машины затем открылась, они зашуршали снегом, потом что-то негромко стукнуло. Шины зашумели снова, автомобиль зарычал и отъехал, звук постепенно удалялся и в конце концов исчез.
Джерри продолжал неподвижно лежать в кустах. В момент, когда такси отъезжало от фонаря, на лицо его неслышно что-то упало. Он поднял руку и потрогал то, что прилипло к его лбу. Это была бумажка. Небольшой кусок. Гладкая с одной стороны и липкая с другой.
Джерри прислушался, вокруг никого не было. Он попытался подняться, сделал глубокий вдох и снова дико закашлялся. Затем сделал второй рывок и уселся в снегу. Все, на что он, не самый слабый физически мужчина, таскавший мебель и коробки на мувингах, разгружавший траки с металлическими контейнерами, был способен сейчас – это приподняться и усесться в снегу. Достать из кармана зажигалку, чиркнуть ею. Огонек осветил бело-синий прямоугольный стикер, примерно три на два дюйма. Черным маркером на белой бумаге было написано: “Alex Green, Visitor”. И синяя полоса с логотипом госпиталя Saint Augustine. Госпиталя, считающегося лучшим в Нью-Йорке. И самым, разумеется, дорогим.
Ближайшее к кустам здание уходило далеко вверх, в небо, напоминая светящийся жезл на фоне относительно приземистых окрестных построек. Небоскребы могли соперничать с ним, так, в принципе, и было задумано, просто небоскребы были чуть поодаль, а светящийся жезл стоял тут одиноко и торжественно, устойчиво крепясь на трех первых этажах, выглядящих как постамент для гигантской стелы. Для одного из мощнейших столпов национального здравоохранения.
Джерри сделал на собой еще одно грандиозное усилие и смог подняться. Сделал шаг, выйдя из кустов, другой, третий, дошел до функционировавшего фонаря. Рядом с фонарем стояло несколько заснеженных, совершенно пустых скамеек. Чуть далее, словно пункт в конце туннеля, ведущего от паршивой жизни к миру и покою небытия, светились стеклянные двери и гигантская вывеска над ними: St. Augustine hospital. Джерри сделал еще несколько шагов в направлении пункта и постоял с минуту, разглядывая то, что виднелось за стеклянными дверьми. Там стояла стойка ресепшн, за ней, опустив взгляд, сидел одинокий смуглый старичок в очках. Рядом стоял монитор, над столом виднелась цифровая камера.
Он поднял голову и посмотрел на фонарь. Мимо, путаясь, переливаясь в лучах света, летели белые гигантские хлопья. У Джерри закружилась голова, он медленно отошел в направлении лавочки, и уселся на нее с размаху, не имея сил смахнуть толстенный снежный слой с деревянного сидения. Обернулся потому, что в свете этом ему что-то привиделось. Показалось нечто настолько четкое и определенное, что, вернув голову в исходное положение и закрыв для верности мокрые глаза, Джерри открыл их снова, чтоб опять обернуться и увидеть свет фонаря еще раз. Нет, черт возьми, не может быть. Снежные хлопья продолжали непрерывно лететь, однако между… как сказать? Между ними и фонарем, в куче белых этих и летящих, расправив крылья, на Джерри смотрел маленький висящий в воздухе белый ангел. У него была большая голова с длинными белоснежными волосами, развевающимися на ветру, путающимися в белых хлопьях, сверкающими в свете фонаря, и пухлое детское личико. Он был то ли весь в перьях, то ли в белом полупрозрачном одеянии. Или это был снег? Нет, определенно перья, каковые были и у крыльев его.
Джерри опять зажмурился, потом открыл глаза снова, видение не исчезало. Он ощупал себя, и… с удивлением вынул тот самый, почти допитый шкалик вискаря, который он сегодня спер в той ликерке в южном Бруклине. Он открыл бутылку, влил в себя два оставшихся глотка, собрал ладонью с лавочки снег и закусил. Затем снова развернулся в сторону фонаря. Ангел вроде бы исчез, но на его месте оставался свет, белый, постепенно угасающий, сменяющийся ядовитым, желтым, фонарным.
“Третья спичка, там так было” – подумал Джерри, затем сделал глубокий вдох и резко встал со скамейки.
Диего Альваресу было восемьдесят три, на пенсии ему делать было нечего, да и минималка за восьмичасовую смену была побольше той самой пенсии. У Альвареса был племянник, у племянника была жена, медсестра в госпитале Св. Августина, он попросил племянника, тот попросил жену, жена спросила по цепочке: на ресепшн срочно требовался человек с английским и испанским, по которому было бы заметно, что во время смены он не сбежит на перекур и не будет часами сидеть в телефоне. По Альваресу это было еще как заметно. Правда, в силу восьмичасовых смен он никак не успевал посетить окулиста и сменить, наконец, очки с плюс два с половиной на плюс восемь, все не молодеем. Но с работой он справлялся. Обязанности его заключались в том, чтоб выдать посетителю стикер, попросить (вообще-то он должен был делать это сам, но изображая вежливость, а заодно маскируя дальнозоркость, он просил об этом самого посетителя) написать на стикере собственное имя, сфотографировать лицо посетителя камерой, установленной на столе (он просил посетителя стать в одной, строго определенной точке, дабы не промахнуться и почти не промахивался, а когда, редко, все же промахивался, валил все на качество камеры, но придирались редко). Затем посетитель диктовал ему свое имя по буквам и Альварес на автомате, практически вслепую, вносил его в список, самый обыкновенный список на отдельном листе бумаги. Вечером, после восьми, приходил один студент, он был на парт-тайм, и вносил все бумажные записи, сделанные за день, в базу данных, незадолго до полуночи парень уходил. Самого Альвареса к тому времени на ресепшн обычно уже не было, его смена заканчивалась, опять же, в восемь.
– Прошу прощения? – произнес Альварес, увидев темный плавающий человеческий силуэт напротив.
– Алекс Грин, – негромко произнес Джерри, глядя на Альвареса. Почти прошептал.
Диего немного приподнялся, чтобы увидеть собственные каракули на листе бумаги.
– А, так вы тут были сегодня? – спросил он.
– Д… да. Б… был, – ответил Джерри, неуверенно растягивая слова, – отходил… эээ… л… лобовое стекло почистить… видите, там..?
Альварес ничего не видел, но кивнул. На снегопад сегодня жаловались буквально все.
– И как, почистили? – спросил он.
– Это бесполезно, – грустно ответил Джерри.
– То-то же, – удовлетворенно заключил Альварес, – сейчас без двадцати восемь, вы знаете об этом? – часы с гигантскими, по три дюйма каждая, цифрами, стояли на столе рядом с монитором. Это было удобно.
– У вас двадцать минут, потом выгонять начнут, – пожимая плечами, пытаясь этим жестом отразить то, что это, в сущности, не его, не Альвареса воля, просто тут так принято, будут выгонять, произнес Альварес, – вы же помните, куда вам? – и пытаясь хорошо сделать собственную работу, добавил: – Третий этаж, палата триста одиннадцать, лифт по коридору налево.
Последнюю фразу Джерри запомнил не полностью. Он свернул налево, остановился у лифта, однако вызывать его не стал, и медленно, стараясь не издавать лишних звуков, свернул на этаж и двинулся вперед по опустевшему коридору.
Туалеты, мужской и женский, находились почти сразу после поворота, по правой стороне – видимо, здание было спроектировано так, что для туалетов выделили дополнительный угол, они на каждом этаже были справа от лифта, вертикальная канализационная труба и рядом шахта; дальше по коридору начиналась серия окон, логично оканчивающаяся в самом дальнем углу.
Коридор был прекрасно освещен, слева висели постеры о вреде курения и опасности алкоголя и наркотиков, иногда попадались картинки с изображением святого Августина и маленькие подписи к ним, плакаты с цветами и цитатами из поэм нью-йоркских писателей; справа располагались громадные, идеально вымытые и протертые окна, коридор был длинный, их было невероятно много, в них не видно было, опять же, ничего, кроме снега, стекла резво отражали свет наглых больничных ламп. Метров через десять коридор раздваивался, от него перпендикулярно ответвлялся проход налево – видимо, в другое крыло, там было меньше света, но виден был угол, за которым находилась неизвестная лечебная часть – и там да, была охрана, потому что Джерри все-таки заметил за углом самый краешек стола охранника и даже его, или, возможно, ее локоть. На самом деле, охранник прекрасно видел Джерри в монитор, но все было законно: восьми еще не было. Сворачивать налево Джерри не стал, видеться с охранником было не в его интересах, пошел дальше по коридору. Дойдя до самого конца, уперся в огромные металлические двери, сверху было написано “Preliminary Holding Room 1”. Джерри потрогал дверь. Она неожиданно подалась. И в ушах у Джерри сразу же что-то зазвенело, дрябло и монотонно.
В женском туалете дежурный врач Марк Вайсман целовал в лицо, шею, и уши будущую медсестру Лили, почти выпускницу колледжа, ей оставалась только практика в госпитале. Своими большими, мощными руками Вайсман трепетно ощупывал пухлое тело Лили, ее грудь, складки на боках, вроде бы решаясь, но вроде пока и нет – стащить с нее зеленую сестринскую блузку через голову, ибо только через голову она и снималась. В его голове прокручивались полусны-полуфантазии с запахами духов Лили, ее нежного пота, моменты, когда он срывает с нее зеленые брюки и сразу же, без промедления, розовые кружевные трусики. Вайсман шептал Лили на ухо ровно то же самое, что шептал ее предшественнице Кларис, и той девушке с Ямайки, что практиковалась до Кларис, и той горничной из отеля в Доминиканской республике, где он был полгода назад с женой и детьми. Вайсман был огромным, сильным, видным мужчиной, бабам нравился. Лили Вайсман тоже очень, откровенно говоря, нравился, но ее смущало кольцо. Именно об этом она и пыталась все время сказать ему в том же женском туалете, он, такое ощущение, ее не слышал, с наслаждением перебирая руками плотные рыжие пряди волос Лили, целовал пухлые алые губы Лили. Женский туалет он выбрал во-первых, потому, что туда уже вошла Лили, к тому же, половина остальных баб убежала на третий праздновать Рождество, бокал шампанского, минут пятнадцать, ничего не случится, пациентов по скорой мало, ты видишь, какое говнище за окном?.. на улицу никто не выходит, дорожные происшествия по минимуму, никто не может откопать машину, все дома сидят, максимум напьются и уронят на себя телевизор или что они там уронят, пятнадцать минут, мэрри кристмас. Кроме Лили, в этом туалете никого не могло быть. Вдруг Вайсман остановился, услышав в коридоре чьи-то неуверенные шаги. Он временно оставил в покое блузку Лили и посмотрел на часы.
– А, ну нет восьми еще. Посетитель.
Огромный зал фильтрационной палаты был поделен на широкие блоки-отсеки длинными шторами. Откуда-то доносился чей-то стон, чуть дальше кто-то говорил тихонько по телефону, но все это происходило внутри отсеков, в самом же зале не было ни души. Однообразный, высокий механический звук, тем не менее, присутствовал. Электронный писк и звон были до такой степени постоянными, что Джерри быстро начал воспринимать все это как некий фон, который он мог, да и хотел отделить от звуков человеческого происхождения. Серию шторок справа и серию слева разделял проход, именно по нему Джерри и пошел, прислушиваясь к каждому звуку, потенциально исходящему от живого существа, а не от электронного аппарата. В третьем по счету проходе слева звуков не было решительно никаких, настолько никаких, что Джерри было подумал, что он пустой, и… мельком глянув на табличку “D8”, висящую вверху, и отодвинув затем шторку, заглянул внутрь. Изнутри на него смотрели огромные, черные, полные ужаса глаза. Глаза смотрели с правой койки, на левой неподвижно и тихо лежал другой пациент.
Увидев Джерри, обладатель черных глаз испуганно прошептал:
Амир Рахиджа пил днем на стройке в Бруклине с русскими. Правда, они говорили, что они белорусы, он так и не понял, неважно. Они тоже, между прочим, говорили ему, что он индус, хотя он пакистанец. Это ерунда. Что не ерунда: он не помнит ни число, когда это происходило, ни день недели. Он не помнит, как все поплыло, он не помнит даже их анекдотов, которые те довольно коряво пытались рассказывать по-английски. Он помнит сам факт, что кто-то пытался их рассказывать. Пили, вроде бы, потому, что всех в очередной раз кинул прораб, не выплатив ни копейки. Амиру прораб должен был тыщи две, остальным чуть меньше. Сделать, как сказал его коллега Илья, ничего нельзя было, потому что прораба арестовали за попытку изнасилования, это тоже сказал Илья, когда утром неизвестного дня, кто знает, может вчерашнего, может – сегодняшнего, Амир пришел на работу и обнаружил там всех своих русских товарищей, но не обнаружил прораба и денег. Прораб был в тюрьме, под залог его не выпускали, могло быть и так, что и денег на залог у него никаких не было. А потом кто-то принес бутылку, вторую, третью и два пирожка с капустой. Амир не хотел, отказывался, Амир был честный, правоверный мусульманин, в организме у которого – невозможно поверить – до сих пор не было ни капли алкоголя. Кто-то сказал ему, что в таких, экстремальных случаях, Аллах разрешает. Когда Амир очнулся, первым, что он увидел, была синяя ткань, свисавшая откуда-то с потолка. На соседней койке лежал какой-то дед. Он и сейчас там лежит. Он и тогда так лежал, в той же позе. Амир огляделся по сторонам, по пути заметив, что из руки у него торчит катетер, а на руку надет тонкий полиэтиленовый браслет со штрихкодом. Сам он – в трусах и странных желтых носках не по размеру, и на нем какая-то тряпка, завязанная сзади. Больше на нем ничего не было. Носки пугали отдельно. Справа от него как стоял, так и стоит монитор на высокой палке и звенит, шайтан. Это же он звенит так, что голова уже через две минуты раскалывается? Ну да, он.
– Это госпиталь, – прошептал Джерри, войдя за шторку полностью.
– Saint Augustine, – сказал Джерри.
– Ты не знаешь, как я здесь оказался?
– Не-а, – пожал плечами Джерри, – может, тебя на скорой привезли?
– Блядь, я просто, как это сказать, набухался. Я же просто выпил, факин щит.
И Амир заплакал. Тихо, но явно зарыдал. По его коричневому лицу покатились самые настоящие слезы, и это так тронуло Джерри, что тот подошел к Амиру поближе и взял его за руку.
– Мужик, – несмело произнес Джерри, – ты не переживай. Донт ворри, мэн. Не шуми так. Тише. Деда разбудишь, – он посмотрел на деда, лежащего на соседней койке, и… – так, секунду, – Джерри отвел взгляд от деда и вернул его к Амиру, – У тебя какая страховка?
При слове “страховка” лицо Амира, кажется, потемнело еще сильнее. Он ничего не сказал, но задышал часто. Так часто, что Джерри, кажется, догадался.
– У тебя документов нет? – участливо спросил он.
Амир сначала испуганно кивнул, потом замотал отрицательно головой, и в итоге сказал:
– Значит, они потом пришлют счет, – развел руками Джерри. Он еще раз глянул на деда, мельком.
– На твой адрес. У тебя есть адрес?
– Я живу… в бейсменте. С руммейтом.
– К… кажется, нет, – задумался Амир, – я ничего не помню.
– Если ты в сознании, они должны спросить у тебя твой адрес. Ты уже приходил тут когда-нибудь в сознание?
Джерри молчал и смотрел на Амира, и смотрел, вероятно, столь выразительно, что Амир все понял.
– Сколько бабла это стоит? – он обвел свободной рукой пространство синей ткани. Джерри пожал плечами.
– Не знаю. Это же Saint Augustine. Тысяч пятнадцать, может.
– Я не знаю, мужик, честно, – оправдывающимся тоном сказал Джерри, – я так, прикинул.
– Там… – Амир указал головой в стороны остального, наружного пространства, – есть кто-нибудь?
Амир посмотрел на собственную руку, сделал глубокий вдох и яростно выдернул катетер. Затем встал с кровати.
– Черт, голова кружится… пить хочу.
– Там прямо по коридору возле выхода, перед лифтом – сортир. Там вода есть… наверное… – пояснил Джерри.
– Где мои вещи? – спросил Амир, понимая, что мужчина в темной одежде, на которой белеет наклейка “Алекс Грин, визитор”, скорее всего, не ответит на этот вопрос.
Джерри смотрел на этого южного молодого человека, имени которого он не знал, и, кстати говоря, не узнает, и ловил себя на скользкой мыслишке о том, что восемь часы, скорее всего, пробили, и сейчас таки придут выгонять. Он смотрел на него недолго, секунд тридцать, пару раз сдвинув брови в страхе и удивлении, потому как показалось ему, что лицо молодого человека, только что вырвавшего из руки иглу, видоизменилось, поплыло контурами, будто в старом ламповом телевизоре, когда траблы с антенной, и на его месте возник тот самый, белый, с пухлым личиком ангел… но через мгновение это снова был тот же чувачок с катетером, но уже без катетера.
– Вставай, – сказал Джерри и принялся раздеваться.
Амир поднялся без звука. Сначала он испуганно смотрел на Джерри, а потом понял. Джерри стащил с себя все, кроме трусов. Амир был чуть ниже ростом, не намного. Брюки почти болтались по полу. Кеды тоже были великоваты. Одежда пахла гадко, особенно носки Джерри, и Амир морщился, но молчал. Слава богу, утром на свалке Джерри все это хотя бы проветрил. Надев куртку, попытался отодрать стикер, но тот, во-первых, не хотел отлипать (ах да, еще та дама… ну… в кустах… жаловалась), а во-вторых, Джерри остановил его жестом.
– Оставь, – сказал он, надевая ту самую тряпку-халат, что завязывается сзади, – ты Алекс Грин, визитор.
В эту же секунду они оба услышали звук распахивающейся двери и наперебой что-то рассказывающих друг другу женских голосов. В их отсек, голоса, впрочем, не спешили, осели где-то у входа, девушки вернулись с третьего этажа, пятнадцать минут, мэрри кристмас.
– Спасибо, мужик, – сказал Амир, и тут же спохватившись, добавил: – Алекс. Спасибо, Алекс.
Джерри стоял напротив него в тряпке. Только сейчас он осознал, что тряпка была в цветочек.
– Это sanctuary city, пацан, – улыбнулся Джерри, – мы должны помогать иммигрантам. И… это… – он остановил убегающего Амира, – просто извинись там, скажи – визитор, задержался.
Амир кивнул, выбежал ко входу, девушки в зеленых сестринских блузках, масках и полиэтиленовых чепчиках смотрели на него странно, но он вылетел, пробежал по коридору, забежал в мужской туалет, открыл кран, выпил воды, вышел, добрался до ресепшн, помахал собирающемуся домой Альваресу, тут же посмотревшему на часы и покачавшему головой (начало девятого, однако… ладно, Рождество) и вышел в снежную ночь.
– Я не знаю, кто ты, Алекс Грин, визитор, но храни тебя Аллах, – прошептал Амир в темноту. Браслет с регистрационным номером госпиталя срезал дома. Своего имени он на нем не обнаружил.
Медстраховку Джерри тоже, кстати, потерял, как и стейт айди. Все это можно было восстановить, если дозвониться до агента, однако телефон он тоже где-то потерял, во время какой-то пьянки на Брайтоне. Для восстановления, кроме телефона, нужно было доказательство легального пребывания в городе, целая папка документов, коих давно уже не существовало, все они когда-то выехали в пластиковом пакете на свалку, подобрал их мусорный трак, шедший через Pearl street. Не в том дело.
Джерри знал, что можно не платить – по крайней мере, он, Джерри, спокойно может не платить, он бездомный. И Амир может не платить, но ему долго надо объяснять, как все это устроено, а времени было в обрез. В больничном боксе было тепло, это главное. Прямо сейчас он чувствовал, что что-то нащупал, нашел какой-то выход. Он пока не знал, какой, но было тепло. Джерри не было тепло много недель. У него еще раньше была мысль попроситься, например, в рехаб, но… это было не то. Точно не то, поверьте Джерри на слово, он там был. Оттуда месяц не можешь выйти. Даже из самого теплого места в мире надо уметь выйти. Лучше прямо сейчас об этом не думать, лучше полеж… Джерри уселся на кровать, на которой раньше был Амир, и… посмотрел на противоположную. Вни-ма-тель-но.
А потом – на монитор того пациента. Интересно, что заметил Джерри монитор, как и то, что на нем, чуть раньше, еще во время диалога с Амиром, однако заметил он все это боковым зрением, и не вполне осознал. Идеально прямая линия кардиограммы соседнего пациента стала ему полностью видна и понятна лишь сейчас, как и его звук, постоянный, неугасающий, но при этом тихий, становящийся фоновым через минуту. Он подошел к деду поближе. Дед был не очень старый, хотя Джерри в жизни попадались покойники и помоложе. У входа в зал продолжали чирикать женщины, звук медленно двигался по направлению к их отсеку, кто-то застучал каблуками совсем рядом и тут же, мгновенно, приоткрыл…
– Вы в порядке, сэр? – спросило маленькое черное личико, заглянув.
– Я голый, леди, – грустно выдыхая, произнес Джерри. Он сидел на кровати, не успев завязать второй шнурок, который ближе к спине.
– Простите, простите ради бога, я зайду позже, – шторка закрылась.
В женском туалете было такое же окно в торце, между двумя рядами кабинок, как и в мужском. Подоконник шире, чем в мужском, туда можно было поставить сумку, например, и еще туда отлично вписывалась задница Лили. Доктор Вайсман нежно гладил девушку по правой груди, сквозь ткань нащупывая крупный, твердый сосок.
– Вы когда-нибудь думали о разводе, Марк? – спросила Лили.
– Ну конечно, думал. Я всегда об этом думал, просто…
– Просто что? – Лили убрала его руку и отодвинулась, как бы оставляя ему лишнее место на подоконнике.
– Просто я хотел бы развестись на своих условиях, а не на ее.
– Ну вы же понимаете, что на своих у вас вряд ли получится, – грустно улыбнулась Лили.
– По крайней мере честно, спасибо, – сказала Лили.
– Я всегда был честен со своими женщинами, – гордо произнес Вайсман.
– Практически. В смысле “почти”.
– Я поняла вас, доктор, – вздохнула Лили, – что ж, вы мне очень симпатичны. И по-человечески тоже…
– Действительно? – спросил Вайсман.
– Абсолютно, – Лили встала с подоконника, подошла к зеркалу и начала поправлять одежду.
– Тогда почему мы так долго не…
Лили встала слева от зеркала и начала изучать бумагу в рамке, висящей между двумя умывальниками. Она прочла вслух:
– Сексуальное преследование на рабочем месте, как определить, двоеточие.
– По данным Комиссии по равным возможностям при трудоустройстве, сексуальные домогательства включают нежелательные сексуальные предложения и действия, просьбы о сексуальных услугах и другие словесные или физические домогательства сексуального характера на рабочем месте или в учебной среде. Видите? – спросила Лили, – “или в учебной среде”.
– Ты тут не работаешь, – отрезал Вайсман, – и не учишься.
– Интернатура – часть учебного процесса, – парировала Лили, – я тут практику прохожу.
– Проходи на здоровье, – Вайсман застегнул халат, – посмотрим, как ты ее пройдешь.
– Я пройду ее на отлично, – сказала Лили и вышла из туалета, хлопнув дверью.
Убедившись в том, что рядом со шторкой временно никто не топает, не движется, не стучит, Джерри подошел к деду и пощупал его сонную артерию. Затем механически перекрестился. Еще раз посмотрел на шторку, снаружи было тихо. Он сделал глубокий вдох, подошел к койке с дедом, отогнул одеяло, прощумал тело деда под халатиком, нашел пару проводов, отследил, откуда они идут, залез под халатик. Аккуратно снял все провода, после чего монитор затих окончательно. Джерри убрал одеяло совсем, сгреб его к торцу кровати, наклонился, подсунул руки и поднял деда на руки, как новорожденного. Дед был неожиданно нетяжелый. Не легкий, но и не тяжелый. Бывший адвокат, умерший когда-то под мостом в Квинсе рядом с Джерри, был куда тяжелее – это был тучный человек с огромной печенью и гигантским сердцем, Джерри вообще не верил, что может удержать его, хотя, говорят, после смерти тела становятся легче. Джерри нес его тогда до самой дороги, и долго голосовал, и никто не останавливался, затем он положил адвоката на землю и нашел у него мобильник.
Держа деда на руках так, чтоб голова его не свисала, Джерри сделал шаг назад, спиной подойдя к кровати, на которой еще недавно лежал тот смуглый юноша. Не выпуская тела из рук, он тихо произнес:
– Я отпускаю тебе все грехи твои, чувак, я не знаю твоего имени. Я не уполномочен, не священник. Больше некому, извини. Кто-то же должен отпустить.
Он развернулся на сто восемьдесят и аккуратно положил деда на бывшую койку Амира. Поправил на нем халат, нашел одеяло, аккуратно укрыл его. Спохватившись вдруг, нашел на нем браслет, попытался стянуть его с мертвой руки… и с удивлением увидел, как у браслета расклеилась точка сборки. Там был просто штрихкод, без имени.
– Покойся с миром, чувак, кто б ты ни был. Может, и хороший ты человек, я не в курсе.
Затем Джерри запихал полосу браслета поглубже в мусор, аккуратно завязал халат на себе, покрутился туда-сюда, зачем-то поправил громадные желтые носки и улегся на кровать к деду. Подобрал все отодранные ранее провода и прилепил их к себе. Монитор икнул пару раз и тихонечко, прерывисто запищал. Кардиограмма на нем нарисовала свою ритмичную синусоиду.
Джерри слегка привстал, нагнулся и посмотрел под койку. Там был черный портфель. Джерри подвинулся поближе к краю койки и достал его. Раскрыл. В портфеле лежала папка с какими-то бумагами, кошелек, во встроенном кармашке была карточка драйвер лайсенс. Он вынул ее и сжал в руке. Томас Эллингтон, семьдесят один год, – прочел Джерри.
– Вау, мистер Эллингтон, – полненькая рыжая девушка в зеленой униформе ворвалась без стука, хотя как, с другой стороны, можно постучать в шторку? Короче, она просто вошла уверенно, лицо ее было напряжено, – вы проснулись. Отлично, я сейчас позову кого-нибудь. Она задернула штору обратно, но тут же вернулась на секунду.
– Если что, меня зовут Лили, я тут на практике, зовите меня в любой момент.
После этого снова стало тихо, Джерри долго лежал в этой тишине, слева от него стояла койка с дедом. Автомобильные права Эллингтона Джерри спрятал в единственное место, где до них не смогли бы, скорее всего, добраться – в носок. Носки цыпляче-желтого цвета были размера XXL, на них это было даже написано, большими буквами вдоль, туда вообще многое могло влезть, на подошвах же у таких носков был специальный рельеф, чтобы пациент, если встанет и пойдет, не скользил по полу.
Томас Эллингтон пытался откопать свою машину, чтобы съездить в Department of Veterans Affairs. Он почти очистил колеса, но экскаватор, проехавший по улице утром, навалил огромный сугроб прямо перед капотом, его водителя не особенно интересовало, где наваливать, он делал свою работу. Обнаружив сугроб, Эллингтон пошел в дом, взял большую лопату, вернулся, зачерпнул ею максимум снега и попытался перебросить снег на середину дороги. К сожалению, именно это стало тем последним самостоятельным движением, которое он совершил в своей жизни.
Часа через два, не меньше, в отсек “D8” вошел крупный мужик в белом халате.
– Так, отлично, я доктор Вайсман, – сказал мужик.
– А я Том, – сказал Джерри и сердце его заколотилось бешено, что спровоцировало даже какие-то дополнительные звуки на мониторе, или же ему, Джерри, это показалось, – доктор, вы..
– Вы видели этого мужчину? – и глазами указал на соседнюю койку.
Эллингтону почему-то не начислили пенсию в декабре, деньги просто не пришли, и все. Он пытался писать, звонить, дозвониться было невозможно. Может, у них просто перед Новым Годом завалы. Утром, перед самым Рождеством, помня, что у них короткий день, Эллингтон решил заехать к ним лично и спросить. Никаких причин для отмены ветеранской пенсии у них не было. Никаких, как полагал Эллингтон, очевидных причин.
– Та-аак, – после долгого молчания произнесла суровая круглая дама в огромной зеленой форме, – это у нас кто? Был? – добавила она.
Рядом с дамой стояло трое таких же, зеленых, мелких девчонок. Самая маленькая вдруг сказала:
– Это тот, кажется, парень, который на стройке пьяный потерял сознание.
– Что-то староват он для стройки, – сказала дама.
– Тот был черный, – добавила другая девушка.
– Да ладно, правда? – иронично спросила дама.
– Где его браслет? – тихо спросила другая.
– Мне кажется, тот был русский, – предположила третья девушка, молчавшая до этого.
– Русские все вроде белые, он был одним из них, – сказала вторая.
– Женщины, вы расисты? – громко спросил Джерри, – какая вам разница, белый пациент или черный? У нас равноправие!
К нему обернулись все одновременно. И молча.
– Скажите Лили, пусть звонит в морг, – сказала дама и вышла.
Девушки дружно наклонились под койку деда.
– Где-то у него тут должен быть номер шкафчика, – сказал кто-то.
– Может, просто все ящики проверить?
– А как мы поймем, что это именно его вещи, он что, с документами поступил?
– Ага, вы и мой ящичек проверьте, давайте, – сказал Джерри, – не стесняйтесь, проверьте, как там мои запасные трусы, ключи от машины, нательный крестик…
– Извините, сэр, – потупилась та, что предложила просмотреть шкафчики, – извините. Мы просто не знаем, что делать.
– Сэр, а где ваш браслет? – спросила вдруг та же, что интересовалась этим вопросом раньше.
Джерри недоуменно пожал плечами.
– Надо доктору сказать, пусть посмотрит в базе, кого сегодня привозили и откуда. И кто привозил. И браслет пациенту заменить…
– Вчера привозили. Полпервого ночи на дворе.
– Когда, в три часа дня? – сонным шепотом спросил парамедик Бенито, стараясь не разбудить жену, – там должно быть написано. Я что, всех должен помнить? Нет, это я помню, да. Звонили со стройки в Бруклине, был какой-то мужик, звонили русские. Там все русские были, кто же еще? Сколько лет? Ну, сколько им лет. По-разному. Сорок. Ну, пятьдесят. Или тридцать пять. Как он выглядел? Слушайте, ну не я же записывал, звоните тем, кто его принимал. Я его в машину грузил, – и повесил трубку.
Генри – тот, кто предположительно писал данные пациента, трубку не брал. Его автоответчик радостно сообщал, что он, Генри, да, это именно он, Генри, вы правильно дозвонились, но с сегодняшнего дня он проводит отпуск в Андах и вернется через десять дней.
– Написано “мужчина среднего роста в состоянии сильного, предположительно алкогольного опьянения, возможны другие вещества”, это все, данных больше нет, – Кейт захлопнула журнал, – был без единого документа, в строительной одежде. Приходил в сознание, ждал анализов, стоит отметка “предположительно рехаб”. Расу и национальность еще в прошлом году велели не писать, пока пациент сам ее не назовет. Это приказ мэра. Скажите спасибо, что пока еще можно писать, что он male. Всякое, знаете ли, бывает.
Кейт Макмиллан, старшая медсестра, женщина роскошных форм и стойких моральных принципов, работала с Вайсманом давно, они пришли в госпиталь почти одновременно. Она говорила ему, всегда говорила, он отмахивался. Кейт жила со старенькой мамой где-то на Стейтен Айленде. Когда она поступала в колледж, мать рассказала ей грустную историю о том, почему она, мать, до пенсии проработала на почте с высшим юридическим образованием. Интрижка адвоката Бергмана, в конторе которого она занималась делами по ДТП, с одной женщиной, пойманной на нетрезвом вождении, стала причиной того, что Бергман почти потерял лицензию. Почти, потому что сунул кому-то на лапу вовремя. На кандидата в партнеры компании, Джейн Макмиллан, никто никогда не обращал внимания, она сливалась со стенкой, с письменным столом, со стойкой ресепшн, даже с унитазом, был у нее этот опасный талант. Но кто надо сообщил Бергману о том, что в Ассоциацию донесла именно она, Джейн Макмиллан. На этом ее юридическая карьера оборвалась. Бергман был большим человеком, таким же физически большим, как и доктор Вайсман, и связи у него были тоже немаленькие. Кейт ненавидела всех, кто, в ее понимании, подходил под “эту” категорию. Сначала она намекала, Вайсман ее не слышал. Потом намекать перестала и начала тихо копить улики. Процесс накопления улик шел медленно, но Кейт и предположить не могла, что их, улики, можно найти в столь неожиданный момент. И в столь неожиданном месте.
– Кэрол, хочешь маффин? – спросила она охранницу этажа, ту самую, локоть которой Джерри успел заметить в коридоре, ведущем влево.
– Угу, – Кэрол принимала маффины Кейт, как должное, уже довольно давно, – что ты хочешь увидеть?
– Вчера, три часа дня примерно, запись есть?
– Какая именно камера? – у Кэрол было совершенно непревзойденное контральто. Лучшее контральто в госпитале.
– Коридор от лифта к нам в палату. Весь.
– Ничего проще, пару минут, где этот файл? Ага, ну вот: – она развернула монитор в сторону Кейт, – это запись с девяти утра до девяти вечера, сколько тебе нужно? Три часа дня? Это где-то тут… Ага, вот, два пятьдесят пять. Ничего. Три десять. Ничего. Вот, три двадцать, приехали эти, как их, везут чувачка на носилках.
– Вот, этого чувачка я хочу увидеть поближе.
– Это максимум, – сказала Кэрол, нажав какие-то кнопки, – ближе не будет, ближе только пиксели. Тебе это вообще зачем? – спросила она, – пацаны со скорой, ваш пациент, везут на носилках, ничего криминального, чувак в отрубе, судя по всему. Что тут такого?
– Чувак белый или черный? – тихо спросила Кейт. Это был опасный вопрос для Кэрол, белоснежные зубы которой прямо сейчас кусали маффин, почти сливающийся с ее темно-коричневой щекой.
– Кейт, – сказала Кэрол тоном, от которого у Кейт даже после многих лет работы сохранялась некоторая дрожь в коленках, – вот Генри, идет сзади. Вот Бенито, скачет спереди. Они белые или черные?
– Ну… формально, то есть в реальности, они оба белые. Мне так кажется.
– Черт, тут да, – грустно сказала Кейт.
– Тут все черные, свет так падает, – почти улыбнулась Кэрол.
– Окей, тогда я хочу понять, он молодой или старый.
Кэрол посмотрела на нее столь специфическим взглядом, что Кейт тут же захотелось уйти, но она сжала зубы и продолжила стоять на месте.
– Все, что мы можем увидеть, это его карманы, только из-за их размера. Строительные штаны, ботинки. Громадные, вот тут, видишь? – она ткнула пальцем в монитор, – большие такие карманы. Что с ними не так?
– С ними все норм, – ответила Кейт, – что происходит дальше?
– Ничего. Четыре – ничего, пять – ничего, шесть…
– Они идут через лобби в основном, это другая камера, монитор не у меня, а у парня на втором этаже. Вчера вообще мало народу было, погода дрянь. Так вот, шесть тридцать, Генри сваливает в отпуск, он всем об этом сообщил… вот он, пошел, выходит. Шесть сорок, ваши девочки, человек восемь, куда-то топают. Семь вечера, смена, в которой Бенито, уходит вся. Семь тридцать, ваша практикантка… как ее… Лили?
– Заходит в женский сортир. Вот Вайсман пошел, его отовсюду видно. Ого, какой молодец!
– Вайсман тоже заходит в женский.
– А ты точно знаешь, что он женский?
– Женский ближе к лифтам, мужской левее.
– Интересно… – проговорила Кейт.
– А вот и посетитель, смотри сюда. Судя по походке, явно мужик… в короткой куртке, восемь сорок пять, штаны и кеды…
– Подошва тонкая и впереди эта белая штука, как ее… и в восемь с копейками он же, только спиной идет, в той же куртке и в кедах. Заходит в мужской туалет, Кейт, какого хрена ты от него хочешь? А… стой. Вот из женского выходит Лили. Следом выходит Вайсман. Редкий пи… крендель этот ваш Вайсман. Ты не знаешь, зачем он ходит в женский туалет?
Кейт сделала вид, что не услышала вопроса и продолжила беседу:
– Вот, вот я же тебе говорю, куртка-кеды. Вот он в без пятнадцати зашел и вот он же и вышел, куртка и кеды! Что у вас там не сходится? Какого хрена ты от меня хочешь?
– Десять, десять-тридцать, одиннадцать.
– Это смена Рейчел, мне открывать не положено. У тебя все, Кейт?
Кейт стояла, о чем-то крепко задумавшись.
– Это все, спасибо. – Она резко развернулась и ушла в палату.
Том Эллингтон пролежал на улице довольно долго, сколько именно – никто уже не сможет сказать. Случайный прохожий со случайным именем Макс, случайно шедший по улице, на которую в такую пургу мало кто рисковал выходить, случайно увидел белый, снегом покрытый силуэт на белом фоне, слишком уж странные очертания имел этот, как сначала показалось прохожему, сугроб. В тот момент Эллингтон был определенно жив, когда Макс перевернул и попытался поднять его, он дышал. Макс набрал nine-one-one, его попросили не покидать место происшествия. Дома у Макса была беременная жена, бедняжка орала в телефон, что у нее отходят воды, на улице мело. Парамедики смогли подъехать только через час, заносы, снова долго искали Эллингтона, которого опять замело, и на месте уже была полиция. Никакого огнестрела или следов борьбы, мужику просто стало плохо, забирайте, он живой, вот его данные, имя-фамилия, вот портфель, это не наш клиент, это ваш, вот его карточка медстраховки. Да, у соседей мы были, вот они, смотрите на их заколоченные двери, все разъехались нахрен перед Рождеством, эти слева, скорее всего, вообще теперь живут во Флориде, на решетки глянь, у нас два ограбления, отъебитесь. Какого-то рожна его сначала повезли в Пресбитериан, там были проблемы то ли с койками, то ли с персоналом, не хотели принимать, потом в Маунт Синай, та же каша. Худо-бедно по пурге добрались до святого Августина. Полутруп Эллингтона попал в палату аккурат в пересменку, но когда он добрался до койки фильтрационной палаты, он опять же, точно был живой.
Джерри грустно и молча смотрел, как накрытого с головой Эллингтона увозит бригада морга. Лили все же разыскала номер его шкафчика в базе, достала оттуда несвежие строительные штаны, зеленый свитер и рюкзак, в котором из документов была только метрокарта и кошелек с двумя долларами мелочью и зачем-то еще еще набор гвоздей, Амир боялся облавы больше, чем Аллаха, документов не носил, да никто их у него пока что и не спрашивал.
– Итак, мистер Эллингтон, что с вами произошло вчера утром? – спросил Вайсман, разглядывая новенький браслет, надетый на запястье Джерри.
– Хорошо, а последнее, что вы помните?
– Гулял, – наугад ответил он, – потом… потом голова закружилась и я упал в кусты, – “о, вот сейчас правду сказал” – тут же подумал Джерри.
– Ваша карточка страховки уже у нас, мистер Эллингтон, хотел спросить: у вас есть какой-нибудь другой документ?
– А вы помните, где вы живете?
– 4729 Alfred Drive, – адрес на правах Джерри выучил назубок.
– Есть, но они далеко, – “разумеется, они далеко, а то я бы посмотрел сейчас на их рожи” – подумал Джерри.
– Понятно. Утром вам сделают МРТ, потом УЗИ, но сначала анализ мочи и крови, – разъяснил Вайсман, – смена у меня заканчивается в шесть утра, до этого момента вас никто не потревожит. Если хотите есть, могу позвать кого-нибудь, вам дадут воды и печенья.
Джерри прикрыл глаза частью одеяла, свет на ночь никто не выключал. Часиков в семь утра началась движуха, пришли какие-то новые девочки и мальчики, мальчики повезли Джерри сначала на МРТ, потом далее по списку, в середине дня он оказался в одиночной палате на четырнадцатом этаже с гигантским, во всю стену окном с видом на реку Гудзон, по которой плавали кораблики, слева и справа от нее располагались мелкие и крупные, старинные и новейшие нью-йоркские постройки, причалы и волнорезы, частично влез Джерси-сити, но к нему нужно было присматриваться или брать бинокль. Бинокля у Джерри в палате не было, но был большой телевизор, пульт от него лежал тут же, в кровати. Слева стоял столик, на котором был закреплен айпад, как обращаться с ним, Джерри не очень понимал, но какая-то женщина в зеленой форме и черном платке на голове, с бейджем “Пахтагуль”, терпеливо разъяснила ему, что тут, в айпаде, он может заказать себе заранее завтрак, обед и ужин. У нее был с собой такой же айпад, но там были какие-то другие приколы. Если мистер Эллингтон хочет, тут есть три вида мороженого. Апельсинового сока нет, но есть яблочный.
– Сегодня вам сделают еще флюорографию, УЗИ брюшной полости и еще кое-что, до завтра вы точно будете находиться здесь, потом доктор посмотрит результаты…
– Скажите, мадам, – спросил Джерри, – а моя страховка это покроет?
Женщина в платке достала свой собственный айпад и что-то в нем потыкала.
– Страховка ветерана Армии США покрывает все процедуры, – улыбнулась она.
“Кадровый отдел госпиталя уже в курсе, и что-то мне подсказывает, доктор Вайсман, что уволят не меня” – такая смс пришла на телефон Вайсмана в момент, когда тот отсыпался после ночной смены. Мири Вайсман долго смотрела на этот текст, пока он не пропал с экрана, она не трогала телефон мужа, она просто подошла к кровати, чтобы поцеловать его в лоб. Смс отправила некая Кейт Макмиллан.
“Если вы женаты, мы можем обсудить с вами современную американскую литературу – это все, что мы можем с вами обсудить. Да, я спрошу, женаты ли вы и если надо, попрошу документы. Да, я зануда, я в курсе” – этот текст Лили набрала в качестве дисклеймера на сайте знакомств и пошла заваривать кофе.
– Займи срочно денег, умоляю, – попросил Амир соседа по бейсменту, как только принял душ, – купить рюкзак, мобильник и так, по мелочи. Умоляю, брат. Потерял, просрал по глупости. Долгая история. У меня нет ни рюкзака, ни мобильника, и нормальных штанов нет тоже.
Руммейт, крепенький узбек лет сорока, молча раскрыл перед ним шкафчик, почти доверху наполненный старьем: драными рюкзаками, ботинками для электриков, коим не было сносу, и прочим барахлом. Все это, конечно, с грохотом вывалилось на пол.
– Старых нокий штуки три точно есть, – сказал он.
– Нам на четвертый этаж в реанимацию, – сказала Алекс, расстегивая вегетарианскую шубу и глядя в лицо Марте Мерич, худенькой женщине, сменившей на ресепшн парт-тайм студента вчера глубокой ночью, – вы должны нас помнить, мы вчера маму положили.
– Простите, вчера была не моя смена, – ответила Мерич, – еще раз можно полностью имя и фамилию?
– Алекс Грин, Алек-сан-дра… Грин, – повторила дама в шубке, – и мой муж Майкл Грин, меня можно записать как Алекс.
– Возьмите, – Мерич услужливо протянула им маркер, – запишите свои имена самостоятельно.
– Могу и сама, никаких проблем, – Мерич записала имена и выдала паре стикеры, предварительно попытавшись отлепить каждый от основы…
– Ой-ой, нет, нет! – закричала было Александра, но Мерич уже успела провернуть этот фокус, – можно я не буду цеплять его к шубе, я вчера им куртку испортила!
– Приклейте на сумку или джинсы, от синтетики действительно тяжело оторвать, – пожала плечами Мерич, – мы должны выдавать только с открытой клейкой стороной, у нас такие инструкции.
Грин фыркнула и приклеила стикер на голенище высокого кожаного сапога.
– На бедро удобнее, но вы как хотите, – голосом робота произнесла Мерич.
– Майкл, сделай одолжение, приклей мне это на лоб, – разворачиваясь, громко сказала миссис Грин.
– Дорогая, давай ты это сама, а… – они двинулись в сторону лифта, продолжая препираться друг с другом.
Весь день Джерри возили туда-сюда, вечером вернули на место, к окну, где плавали кораблики, украшенные разноцветными рождественскими лампочками. Он включил телевизор, там были новости, переключил канал, нашел детский. Под него-то он и заснул.
Сон Джерри увидел довольно интересный. Ему снилось, будто он умер и летает по воздуху, а за ним, за летящим Джерри, за ним все в том же больничном халатике, регулярно расходящемся на жопе, по земле гоняются десятки полицейских машин. Джерри был весел, летал уверенно, руки его были расставлены, будто крылья, кричал им что-то радостное и издевательское, но они не слышали – он был слишком высоко, немного ниже были верхушки Рокфеллер Центра и Эмпайр Стейт билдинг. Последний раз так летал он лет в десять, или, может, двенадцать, когда рос во сне. Внизу весь город радостно сиял рождественскими огнями, откуда-то доносились пьяные страстные крики, звон бокалов, пение хора, щелканье фотовспышек. Утром ему принесли огромную вафлю с медом, овсянку и йогурт.
Кейт весь день была невообразимо растеряна, она немного поговорила с Рейчел, которой маффины были неинтересны, она все показала просто так. Всю смену Кейт, дважды попросив поставить капельницу кого-то другого, шептала то вслух, то про себя какие-то цифры. Делала по паре шагов в разных направлениях и направление вскоре меняла, грызла ногти. Не замечала, что грызет ногти, разговаривая с другими. Отвечала невпопад. “Десять” – иногда говорила она в пустоту, затем считая что-то мысленно, добавляла “двенадцать сорок пять” и “в два я уехала”, затем несмело загибала пальцы, стоя в коридоре и разговаривая сама с собой, иногда громко проговаривала фразы вроде “семь, семь тридцать, уже была, меня не было? Меня сколько не было?” – на нее косились, но не говорили ничего, только Лили однажды участливо подошла к ней и спросила “Кейт, с тобой все в порядке? Я могу чем-то помочь?” – после чего Кейт внимательно посмотрела Лили в глаза и сказала: “Можешь”.
– Начнешь работать – никогда не бери две смены в один день, пусть хоть сдохнут все.
– А то все и сдохнут, – грустно произнесла Кейт и отправилась дальше по коридору.
– У вас язва желудка и начальная стадия воспаления легких, – сообщил какой-то другой худой и слегка плешивый доктор, зашедший утром, – вам назначены антибиотики, часть вы получите внутривенно до конца дня, и список других лекарств. Мы связались с вашим лечащим врачом, он сказал, что ваша аптека – Rite Aid на Alfred drive, так?
– Ну, раз мой доктор так сказал – значит, так оно и есть.
– А вы помните, кто ваш доктор?
Джерри глубоко задышал и затем серьезно закашлялся.
– Кажется, его фамилия… – произнес он еле-еле между приступами, вряд ли это кто-то мог разобрать.
– Да, ее фамилия Смит. Клэр Смит, все правильно. Завтра вас выписывают, вам следует позвонить родственникам, чтобы они вас забрали, – и не дожидаясь ответа, доктор вышел.
Джерри подтащил поближе портфель – каждый раз, когда его перевозили, портфель клали в ноги – и стал перебирать его в поисках телефона. Затем, проследив, чтобы рядом никого не было, он вынул то, о существовании чего уже знал – маленький, его еще называют “социальным”, кнопочный мобильник и гигантскими цифрами, которые выдают пожилым людям. Затем он порылся в пенсионных бумагах покойного, обнаружил домашний телефон и попросился позвонить по нему с ресепшн, “леди, батарейка села, пардон, я не дольше секунды”. Хриплым, но громким голосом человека, с которым никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя спорить, автоответчик сказал ему следующее:
“С вами говорит капитан морской пехоты в отставке Томас Эллингтон. Скорее всего, вы хотите предложить мне взять кредит или сообщить, что у моей страховки истек срок. Топайте отсюда прямо в ад, ублюдки, и пусть ваш путь будет усыпан ослиным дерьмом. Если же вы не из перечисленных категорий, можете оставить сообщение после сигнала”. Далее звучал сам сигнал.
Вернувшись с ресепшн, Джерри пробрался в туалет и смыл мобильник Эллингтона в унитаз. “Ему конец, даже если сантехники его вытащат” – подумал Джерри, и следом: “Ну не будут же они держать меня до второго пришествия, в самом деле”.
– Дорогая Пахтагуль, – сказал он утром женщине в платке, – Видите ли, я довольно одинокий человек, и…
Пахтагуль смотрела на него внимательно, ожидая продолжения, – “и меня некому забрать из госпиталя”.
– Это не самое плохое, что может случиться в жизни, сэр, – сказала Пахтагуль, – вам дадут машину от госпиталя, страховка это покроет, – она достала айпад и что-то там снова потыкала, – хуже, когда некому из морга забрать.
Когда она ушла, Джерри встал, подошел на ресепшн этажа, спросил, где находятся шкафчики, один из которых – его, с его вещами, с которыми он попал в госпиталь. Ключ валялся на дне портфеля. Мальчик за стойкой все подробно разъяснил. В синей фирменной сумке госпиталя святого Августина лежал серый костюм, синяя рубашка, черный галстук, майка под рубашку, все было на высокого человека на пару размеров больше, чем носил Джерри. И синий короткий пуховый жилет, который поверх костюмов иногда носят автомобилисты.
“Ах да, у меня же язва, я похудел” – решил он, – “а от воспаления легких даже и уменьшился”.
Из зеркала в туалете на него смотрел немного другой человек. Джерри был с ним определенно знаком, но не мог бы теперь сказать, что знает его лучше всех остальных.
– Сколько? – спросил доктор Вайсман у Кейт по дороге в палату. Специально подождал, когда она зайдет, специально проследил, чтобы одна, чтоб никого из коллег рядом, подгадал скорость шагов, когда надо – замедлил, когда надо – ускорил. Он знал, как обращаться с такими женщинами, как Кейт.
– Сколько ты хочешь бабла за симптомы тяжелой амнезии? – ехидно спросил Вайсман.
– Проехали, доктор Вайсман. Нисколько.
Вайсман остановился в недоумении.
– Это была шутка, не самая умная, не самая осторожная. Простите меня.
– Я никому ничего не скажу и так. Я увольняюсь.
Она двинулась дальше по коридору, доктор продолжал стоять, открыв рот, почесывая пальцем левый висок.
Утром машина привезла Джерри прямо к дому, он попрощался с водителем, тот быстро уехал. Снег еще лежал на улице, но постепенно начинал оттаивать. Ключ был в кармане жилета, как и от машины, впрочем.
Опасаясь застать в доме кого-то, кого он сейчас совсем не хотел бы видеть, он, тем не менее, провернул ключ в замке.
Гостиная была пустой и темной, в центре стоял круглый стол с одним явно долго прожившим, полуразболтанным креслом, которое явно часто пинали ногами, причем всегда с одной стороны.
На стенах висели фотографии. Капрал Эллингтон в форме, симпатичный молодой человек с короткими каштановыми волосами, сержант Эллингтон в форме, с усталым лицом, какая-то плановая фотография, Томас Эллингтон с товарищем, обнимают друг друга за плечи и держат каждый по бутылке пива, свидетельство о разводе с некоей Элеонор Эллингтон в дорогой раме под стеклом, на стекле надпись маркером, слово неприличное, женского пола, совсем неприличное, не “сука”.
Фото товарища, того, что был с пивом, в черной рамке, уже на комоде.
Школьный кубок по волейболу, там же.
На противоположной стене большой фотопортрет, уже капитана Эллингтона, уже облысевшего, по всей форме, в орденах и с флагом. У одной из стен – телевизор, в разболтанном кресле лежит пульт от него. Напротив – рыжий кожаный диван, далеко не новый, но годный.
Джерри запер дом на ключ изнутри и пошел в ванную. Принять душ. Лишь секунде на пятой он понял, наконец, что именно не так было с душем: вода в нем была горячая.
Выйдя из душа, он обмотался в одно из белых полотенец, что благоухали там же, прямо из прачечной, заботливо прикрыл шторки на окнах, кухонным ножом срезал чертов браслет, бросил его в мусорное ведро, сел на диван и стал думать.
Итак, у него есть образец подписи Эллингтона, он может потренироваться ее подделывать. Есть права его, в дальнейшем наверняка найдутся и другие документы. Для фото нового, переболевшего язвой и воспалением легким Эллингтона, придется побрить голову налысо и наесть чуток жирка. В первую очередь, на физиономию. Надо ли заниматься всем этим прямо сейчас? – задал себе вопрос Джерри и сам же пожал плечами в ответ. Также он подумал о том, что ему, вероятно, придется теперь регулярно брить брови и красить их пергидролем, и он понятия не имеет, как это делается, и сама мысль об этом его дико рассмешила.
На кухне были чай, кофе, чайник, в морозилке – немалый кусок говядины, в холодильнике – пара магазинных салатов в контейнерах. Три шестерки пива. Но язвенникам нельзя, вообще-то. Или можно?
Итак, еще раз, что у него есть: права, ключи от квартиры и от машины, почтовый ящик. Уже кое-что. Чего у него нет: доступа к банковским счетам, у него есть карты, но он не знает… стоп. Сто-оп. Карты-то кредитные, пинкода не нужно. Сомнительная транзакция – заблокируют, не дозвонятся, сантехник уже, скорее всего, выловил его мобилу из канализационной системы госпиталя… если покупать на кредитку Эллингтона в магазинах, что территориально вблизи дома Эллингтона, никто ничего не заподозрит. Боже, о чем он думает вообще? О кредитках?
Проинспектировав кухню, Джерри нашел одну тефлоновую сковородку, судя по всему, используемую крайне редко, микроволновку, рабочую. Достал из холодильника салаты, понюхал, их еще можно было есть. Потушил мясо кое-как, поужинал. И медленно, отсчитывая каждый шаг, прошел в спальню Эллингтона.
Наученный горьким опытом жизни на улице, в спальне он ожидал увидеть все, что угодно, начиная от склада банок из-под пива в углу и заканчивая трупом под одеялом. Однако, ничего из перечисленного там не было. На прикроватной тумбочке стоял древний ноутбук. Джерри раскрыл его, включил, никакого пароля не было.
Порносайты, порносайты, порносайты, сайты с проститутками, сайты с автомобилями, аукционы, новости, банк. Пароль от банка был также предварительно сохранен. У деда была почти чистая кредитка и хиленький такой savings аккаунт, тысяч пять с копейками. Можно было сменить пароль при желании. Сайт с электронной почтой тоже грузился без пароля. От страха у Джерри закружилась голова. Ему было стыдно, страшно и стыдно читать чужую корреспонденцию, оправдывало его лишь то, что во входящих никакой существенной корреспонденции, кроме вороха рекламного спама, и не было. Зато в исходящих было много писем, адресованных некоему Томасу Эллингтону младшему, и все эти письма были неотвеченными. Сын не вел переписку с капитаном Эллингтоном и все вопросы в письмах были примерно одинаковыми: как вы там поживаете, как погода, прости, сынок. Прости, значит. Сынок. “Вот как” – подумал Джерри, никакого вывода он из писем не сделал, просто подумал “вот как”.
– У тебя крыша, что ли поехала? – спросил Вайсман, затягиваясь сигаретой за углом госпиталя, – отпуск, что ли, нужен?
– Доктор Вайсман, во-первых, простите меня, – начала Кейт.
– Ладно, мы проехали. Для моей жены такая смс не сюрприз, чтоб ты понимала.
– Я не писала в кадровый отдел.
– Да я понял, – попытался улыбнуться Вайсман.
– Ну и ладно, – согласился Вайсман, – при такой нехватке медработников меня бы максимум предупредили… потом еще раз предупредили…
– Это я его пропустила, – тихо сказала Кейт и расплакалась, бешено, яро затянувшись, и закашлявшись поэтому. Она вообще-то не курила, так, пробовала когда-то.
– В половине одиннадцатого вчера, утром, привезли человека с симптомами инсульта, без сознания. Вас не было, вы позже приехали, в районе четырех.
– Я не выспалась тогда. У меня была сдвоенная смена. Я работала с четырех дня позавчера, или с пяти, всю ночь, в половине одиннадцатого утра его привезли, я сказала отвезти его в прелиминари, и забыла, доктор, я забыла, что нужно срочно связываться с неврологией. Он лежал там до вечера, к нему никто не подходил.
– Я подходил, ты про бокс “D8”?
– Я подходил, видел, что он без сознания, но у меня не было времени его глянуть.
– Потому что вы были в женском туалете? – Кейт рассмеялась сквозь слезы.
– В том числе, – совершенно серьезно ответил Вайсман, – но вообще у меня не было данных, мне никто ничего не сообщал, я все думал “сейчас, сейчас подойду”, а потом…
– А никакого “потом” не было, доктор. В морге он.
Они постояли еще, выкурив по второй.
– Тебя подвезти? – спросил Вайсман.
– Нет, спасибо. Вон моя машина. Я сама.
– Кейт, – Вайсман остановил идущую к машине женщину, – горячки не пори.
Постель была чистой. Джерри не знал, сколько раз ею пользовались после прачечной, но мог сравнить ее с кафельной плиткой сабвея. Когда Джерри ложился в эту кровать, когда укрывался нежным, толстым шерстяным одеялом, сердце его бешено колотилось от ужаса, стыда и абсолютнейшей неизвестности. Однако перенервничал он, видимо, в последние дни и часы столь качественно, что заснул не просто быстро, а как-то вдруг. За окнами была черная нью-йоркская ночь, по которой начинали кружить шумные, крикливые люди – рождество заканчивалось, иссякало, погода резко улучшалась, снег давно уже сменился тем, что называется характерным словом drizzle, атмосферное давление не просто скакало, оно плясало канкан, и может быть, именно поэтому сон пришел к Джерри так быстро и неожиданно.
Проснулся он, кажется, от звонка в дверь, звонили долго и настойчиво, Джерри не хотел открывать, однако звонили настолько долго и так настойчиво, что что-то внешнее подняло тело Джерри с мягкой кровати, вытянуло его оттуда, будто высосало, и повело эту высосанную жидкость, этот гель ко входной двери. Джерри глянул в глазок. На дворе стояла, во-первых, все еще ночь, она была по бокам, слева и справа от лица, смотрящего прямо на него, на Джерри, и говорящего – да что же может быть проще, чем “Джерри, открывай, я знаю, что ты там”.
Джерри не хотел открывать, но открыл. На пороге стояла молодая женщина в розовом пальто с меховым воротником, такие носили раньше, много лет назад, а потом, после акций веганов, перестали, забоялись. У нее было миловидное лицо, курносый нос, каштановые волосы, лет тридцать пять на вид, не больше, волосы были были убраны в аккуратный конский хвост.
– Добрый вечер, Джерри, – сказала женщина. Между прочим, симпатичная, – можно мне войти?
Джерри что-то неопределенно промычал.
Она вошла и уселась на рыжий диван в гостинной, пальцем указав назад и вверх. Проследив за пальцем, Джерри обнаружил то самое свидетельство о разводе в рамке с написанным поверху неприличным словом.
– Элеонор Эллингтон, – представилась дама, – думаю, вы уже знаете, кто я.
– Вы супруга… – Джерри замялся, – б...бывшая супруга…
– Да, этого кретина, – улыбнулась Элеонор, сменив направление пальца и снова вслепую указав на фото с флагом, и, как ни странно, попав, – слушайте, не надо вот, не надо делать это вот лицо, Джерри, давайте говорить как есть. Эллингтон – кретин, он вел себя как кретин и получил по заслугам…
– Ш..што… простит…те, вы имеете в виду? – спросил Джерри.
– Да вы сядьте, сядьте, и лучше не в это кресло, оно на соплях держится.
Джерри аккуратно присел на диван рядом с дамой.
– Все стало окончательно понятно, когда я родила Томаса. Девочки, бухло, опять девочки, потом это долбаное Сомали, потом суд, его отмазали, вернулось бухло и вернулись девочки.
– За издевательства над мирными. Оправдали, а вы что хотели? Кого надо – того у нас оправдывают. Всегда, в ста процентах случаев. Он вернулся с рожей чувака, которому все можно и за это ничего не будет, – продолжала Элеонор, – я подавала раза три иск о домашнем насилии, мне отказывали, это был… девяносто четвертый, что ли, не помню, пару раз мы с сыном ночевали в шелтере, когда мы разводились, он что сказал? – что в принципе не против, но – вот вы послушайте – он хочет развестись на своих условиях, а не на моих.
– Нет, там виски точно есть, вы просто не везде еще смотрели. Гляньте слева, за плитой, там еще масло оливковое должно быть.
Джерри удивленно встал, открыл шкафчик рядом с плитой, достал что требовалось и показал даме.
– Будьте так добры. Стаканы вон там, на полочке… ну, вы потом разберетесь, думаю.
– И что… вы? – спросил Джерри.
– Мы с Томасом ушли на его условиях, на условиях этого козла. Ему было сорок три, мне тридцать шесть, Тому восемь. Мы с Томом уехали к моей маме в Новый Орлеан, были там, пока он не поступил в университет Аляски. А я… ну, я в Луизиане живу, пенсию сейчас получаю, подрабатываю в магазине сувениров для туристов. На кэш.
– Вы преодолели такой путь, – сказал Джерри, – чтобы… чтобы что?
– Чтоб сказать вам, что все правильно.
– Говоря по правде, – как бы сменила тему Элеонор, – если, повторяю, по правде, то это и мой дом тоже. Моргидж на него мы брали вместе, часть суммы дали мои родители, они так и не смогли понять, почему я не боролась, ну и ладно, не смогли и не смогли… в общем, это и мой дом. И я вам… разрешаю.
– Дальше сами думайте, ваши карты, ваши руки. Хотите, завещание на себя оформите, подпись подделаете, вы, кстати, потренируйтесь, вам пригодится. Хотите – просто живите тут, моргидж выплачен, мэйтененс и страховку возьмут с кредитки, вам на первое время хватит. Пенсия у него нормальная, там простая схема – бабло на карточку или чек, если сбой в системе, вы бреете голову, отбеливаете брови – я расскажу как – берете его права на всякий случай, но чек вам обналичат и без этого… сейчас даже нелегалам обналичивают. У вас лед есть?
Джерри подошел к холодильнику, открыл морозильную камеру и взял контейнер для льда.
– Я тогда, конечно, сильно обожглась, зато сейчас… – она взяла пару кубиков у Джерри и кинула в стакан, – сейчас могу дать вам правильного лоера. Он докажет, что вы Снежный Человек, если надо, или Санта Клаус, не только Томас Эллингтон… Ну, а не хотите, так… дело ваше, думайте, короче.
Джерри, как официант, продолжал стоять со льдом возле дивана.
– Мы поговорили с ним немного вчера, или когда? Позавчера, что ли, когда он…
Джерри стало не по себе. Ему, вообще говоря, давно уже не по себе было, просто сейчас стало как-то особенно.
– Да вы не волнуйтесь, нас никто не слышал. Мы поговорили с ним, пока он лежал в отключке и к нему… – она вдруг громко и ехидно расхохоталась – никто не подходил. Он, правда, говорил мало, в основном меня слушал… Да вы так не нервничайте, Джерри, возьмите себе виски тоже, боже, да на вас смотреть страшно, – и Джерри хотел ей возразить, что нельзя ему, виски-то, он же язвенник теперь, у язвенников своя диета, как входная дверь открылась и на пороге оказался капитан Томас Эллингтон. Лысый и бледный. В носках и больничном халате. В том самом, в котором его уносили в морг.
Женщина даже не приподнялась с дивана.
– Тебе не холодно, дорогой? – весело спросила она, делая еще один глоток.
Джерри в ужасе отступил в сторону холодильника.
Эллингтон с грохотом захлопнул за собой дверь. Затем он пристально посмотрел сперва на Элеонор, тихо прошептав то самое слово, написанное на стекле, затем на Джерри, и не говоря ни слова, прошел вдоль гостиной, свернул в кухню, открыл духовку и что-то достал оттуда. Затем развернулся, и Джерри увидел, что в руках у него – раскаленный докрасна топор. Господи, – подумал Джерри, – он же проверял духовку перед сном, она была выключена… – но тут Эллингтон двинулся в обратном направлении, к окнам, и последовательно выбил топором оба. Сырой, холодный ветер с улицы тут же дунул в гостиную, Элеонор привстала, наконец, с дивана, уже без улыбки, когда Эллингтон направился к ней, обнажив свой зад в трусах в горошек, или во что там они были в день, когда капитан решил съездить в армейский пенсионный отдел спросить, где пенсия. Джерри инстинктивно бросился в сторону Элеонор, капитан уже успел сделать что-то, на полу уже была кровь Элеонор, ветер продолжал дуть в разбитые окна, шторы раздувало ветром, Элеонор что-то кричала, Джерри рванул Эллингтона со спины за халатик и осознал вдруг, что он тоже в нем, в больничном халате госпиталя святого Августина, в нем и в желтых больничных носках, почему-то все они всегда размера XXL, пытается оттащить его от женщины, свист ветра, женский вопль, сыро, холодно, пол скользкий, вероятно, от крови и выпавшего из рук Джерри льда, и тут Эллингтон разворачивается и с размаху бьет Джерри топором в живот и затем сразу же по голове, Джерри падает куда-то в пустоту и вот тогда-то просыпается по-настоящему.
В спальне было темно и холодно, у Джерри болел желудок. Он вытер простыней пот, понял, что он живой, что он в футболке Эллингтона, спит в кровати Эллингтона, он встал, трясясь, включил свет, открыл шторы. На улице светало. Он задернул обратно шторы и долго-долго лежал и смотрел в потолок, неосознанно следя за тем, как тот меняет тона от темного к светлому.
Стекла в гостиной были на месте. В шкафчике слева от плиты (а она таки была выключена), там, где покойный хранил растительное масло, стояла также початая бутылка виски. Нетронутые стаканы стояли там, где о них сказали, что они стоят. Джерри снова открыл ноут Эллингтона, залез в фейсбук и поискал там кое-кого. Элеонор Эллингтон, шестьдесят шесть лет, в разводе. Новый Орлеан. На пенсии. Постит фото своего пинчера. Пинчер милый. Элеонор седая, в очках, нос курносый, радостное лицо. Последний пост – вчерашний, о том, как она выгуливала собаку.
Джерри снова вышел в гостиную, еще раз увидеть, проверить, убедиться. Все вроде было как раньше, только на полу под входной дверью, которую Джерри дрожащими руками подергал туда-сюда еще раз, лежали конверт и открытка. Он поднял их, раскрыл шторы, гостиная мгновенно наполнилась дневным светом, на улице теплело, с окрестных электрических оленей, снеговиков и санта клаусов капало, уже успели обнажиться как черная земля, так и серый асфальт на проезжей части, сел на диван, раскрыл сначала конверт, по адресу отправителя он догадывался, что там. Чек. Пенсия. Письмо: “Дорогой мистер Эллингтон, просим простить нас за задержку по техническим причинам. В связи с праздничными перегрузками наш коллектив не справляется” и прочая лабуда, чек на шесть тысяч долларов. Просто цифра и штамп, чек на предъявителя, они что их там, на конвейере печатают, или так спешили? Так, ну с этим ясно, что делать. На открытке был маленький толстый Иисус Христос, он шел по белым облакам на розовом небе. Кто это рисовал, черт возьми? Почему он один, где его мама? – спросил себя Джерри.
“Здравствуй, дорогой дедушка Том!” – было написано в открытке детским почерком, – “Поздравляю тебя с Рождеством и желаю тебе здоровья, много друзей и поехать отдыхать в Новый Орлеан. Папа говорит, что ты очень занят и поэтому я не должен писать тебе, чтобы не отвлекать от дел. Но все-таки я решил попробовать. Я бросил открытку в синий ящик так, чтоб папа не видел. Если ты не очень занят, пожалуйста, напиши мне, как ты празднуешь Рождество и как у тебя дела. С уважением, твой внук Гарри, 4601 Veltri Drive, Homer, Alaska 99603”.
Джерри положил открытку на подоконник и начал ходить туда-сюда вдоль гостиной. Затем он снова зашел в спальню, раскрыл ноутбук Эллингтона, вкладку с электронной почтой, скопировал адрес Эллингтона младшего и медленно, старательно напечатал:
“Уважаемый мистер Эллингтон, меня зовут Джеральд Адамс и я живу в доме вашего отца уже вторые сутки. У меня для вас плохая новость: ваш папа умер. Я не имею к его смерти никакого отношения, скорее всего, он скончался от естественных причин. Я точно не знаю. Если хотите, вы можете это выяснить в госпитале святого Августина в Нью-Йорке, в палате предварительного обследования, откуда его увезли в морг. Но насколько я знаю, там произошла некоторая путаница и они думают, что он не умер, что его выписали и что он – это я. Да, я приложил к этому руку, но без злого умысла. Дело в том, что последние несколько лет у меня не было совсем никакого дома. Я попал в неприятную историю с банком и теперь, к сожалению, знаю, что такое хасидская мафия владельцев недвижимости. Раньше я думал, что мой дом, дом моей мамы, дом, где я родился, у меня никто не сможет отобрать, но вышло иначе. Все это дело прошлое. В Рождественскую ночь я лежал на голой земле и думал, что умру, но… в общем, это сложно объяснить, займет много времени. Получилось так, что у меня есть все документы вашего отца, образец его подписи, его кредитные карты и, как вы можете теперь догадаться, его ноутбук и электронная почта. Я решил написать вам потому, что не думаю, что это правильно. Полагаю, вы знаете адрес дома вашего отца – 4729 Alfred Drive, 11206 New York NY, домашний телефон 718-249-3992, мобильник я уничтожил. Вам решать, что с этим делать. Вы, конечно, можете вызвать полицию или написать в ФБР. Если вы это сделаете, я пойму. Желаю вам и вашему малышу счастья, здоровья, поехать отдыхать в Новый Орлеан. Искренне ваш, Джерри”.
Он немного подумал перед тем, как кликнуть кнопку “Отправить” – и отправил.
Затем умылся, поискал в шкафах у Эллингтона что-то, что могло подойти Джерри, почти все вещи были великоваты. Удалось найти старые джинсы, которые можно закатать, ремень, футболку с командой Yankees, зеленый свитер. С обувью было хуже, пришлось надевать две пары носков. Обеспокоенно оглядываясь, Джерри вышел из дома, дошел до аптеки на Alfred drive, взял свои лекарства от язвы и антибиотики, протянув девушке на кассе карточку страховки Эллингтона, оплатив с кредитки Эллингтона зубную щетку, пасту, мочалку, шампунь, новогоднюю открытку, ручку и набор марок.
Вернувшись домой, он написал на открытке: “Милый Гарри! Поздравляю с Рождеством и Новым годом. Твой папа совершенно прав: я действительно очень занят. Кроме того, не так давно я был вынужден уехать по работе очень, очень далеко и у меня совсем нет возможности писать тебе. Но я думаю, что это очень круто, что ты есть, считаю тебя отличным парнем, у которого все должно быть прекрасно в жизни, чего я тебе желаю от души. Дед”. Ближайшее почтовое отделение было за углом. Эллингтон вообще очень удобно жил: у него все было рядом.
Затем он дозвонился до морга госпиталя святого Августина и спросил, не поступал ли к ним четыре дня назад лысый человек без документов, пожилого возраста. Оказалось, разумеется, что поступал – и они готовы отдать тело тому, кто покажет договор с похоронным агентством. Найти агентство было несложно.
– Кремация и урна у нас стоят шесть тысяч долларов, – сказал высокий, ухоженный молодой блондин во всем черном. Можем взять кэшем, можем кредиткой, как угодно.
– Чек армии США подойдет? – угрюмо спросил Джерри.
Блондин долго рассматривал чек, затем молча положил его в ящик своего огромного стола.
– Итак, вас зовут Томас Эллингтон старший? – переспросил блондин.
– Джеральда Адамса, – медленно и ошарашенно произнес Джерри. Блондин это заметил.
– Нет-нет, все нормально. Просто мне очень грустно принять факт смерти этого… замечательного человека, – ответил Джерри.
– Понимаю вас, – ответил блондин и протянул ему бумагу.
В морге было тихо и светло. Джерри встретил высоченный черный мужик в коротком белом халате. Он молча приподнял покрывало, обнажая бледное лицо Эллингтона.
– Одну минутку, – сказал мужик и, достав мобильник, что-то нажал в нем, – Кейт? Привет, да. Пришли. Подъезжай быстро, я попрошу подождать, – и, повесив трубку, вновь обратился к Джерри, – вы не могли бы подождать полчасика в вестибюле? Хочет подъехать один человек из госпиталя, если этого джентльмена кто-то придет забрать.
– Д… да, – растерялся Джерри, моментально окаменевший внутри.
Да, теперь приедет полиция, – думал он, сидя на кушетке в приемной, – да, теперь его заберут, хотя почему сразу заберут? Собственно, а почему бы и не забрать? Он вообще не знал, как там все устроено, в этом морге, в этом госпитале, в этом городе, который он, кажется, знает с детства, но это может лишь казаться? Если заберут – ладно. Пусть все будет по-справедливости. Хотя как это – “по справедливости” – размышлял Джерри, предполагая, что он мог бы, вероятно, прямо сейчас сбежать, вот он, вход, там никто не караулит, хотя может ему это только кажется, может, за ним давно уже следят, но если б следили – почему сразу не взяли, не взяли на выходе из палаты, или на входе в дом, или по дороге в аптеку, или тот блондин настучал в полицию?
Водоворот вопросов, которые Джерри задавал сам себе, прервала полная женщина, вошедшая в вестибюль и сразу же направившаяся к нему. Он ее где-то видел раньше, просто не помнил, где. Она не была похожа на копа.
– Вы друг того покойного дедушки? – спросила Кейт, снимая перчатки.
– Да, – виновато ответил Джерри.
– Слушайте, я вас где-то видела раньше… неважно, как вас зовут?
– Как меня зовут? – переспросил Джерри, – вам это зачем?
– Мне… – замялась Кейт, – вам во сколько обойдутся его похороны?
– Шесть тысяч, – удивленно ответил Джерри, – а вам зачем?
– Я хочу возместить эту сумму.
– Я хочу оплатить его похороны.
– Ну и что? Я верну деньги. Дайте ваш номер счета, или Paypal, или что-нибудь дайте мне, я могу с телефона…
Тут Джерри резко встал и с бешеной скоростью направился ко входной двери, чуть не поскользнувшись на линолеуме, чуть не врезавшись в пластиковое окошко, из-за которого выглядывало чье-то удивленное личико, чуть не сбив пару стульев, стоявших у коридора.
“Я им ничего не скажу!” – шептал он, открывая первую дверь, вторую стеклянную, выбегая на мокрый тротуар, “я немой, я глухой, я больной, бездомный сукин сын, ко мне не может быть никаких вопросов! Идите нахер все, все без исключения!” – на выходе Джерри вдруг стал задыхаться, тяжело кашлять, и пройдя метра три, он остановился, он не мог больше, он стоял и пытался выплюнуть собственные больные легкие.
– Вам плохо, сэр? – подойдя к нему, Кейт аккуратно притронулась к его рукаву, – хотите, отвезу вас в госпиталь? Я там работаю, тут два квартала проехать, через полторы минуты будем на месте.
От ужаса Джерри перестал кашлять.
– Нет, леди, спасибо, нет, нет, – бормотал он, медленно отходя от нее, – я уже был у доктора, у меня уже есть лекарства…
Кейт молча смотрела, как он уходит, затем села в машину и поехала домой, к маме, на Стейтен Айленд. По дороге – думала она, – нужно обязательно купить курицу, стейки, сырный салат, весенний салат, салат из морепродуктов и торт. Торт.
Тридцать первого декабря бесполезно искать работу, этот факт был более чем очевиден, поэтому Амир Рахиджа сидел в кровати, пил чай без сахара и размышлял о том, как можно нагуглить этого Алекса Грина, которого он уже несколько дней хотел найти и отблагодарить, не говоря уже о том, чтоб вернуть ему его вещи – чистые, из прачечной, правда, с так и не отмывшимися следами стикера “Алекс Грин, визитор”. Как вообще – спрашивал он руммейта – искать людей, зная лишь их имя и фамилию, больше ничего, ни адреса, ни… Руммейт понятия не имел.
Диего Альварес собирался на работу, у него в запасе было полчаса, в которые он планировал назначить-таки аппойнтмент к окулисту, эта мысль посетила его днем ранее, когда он попытался откусить кусочек сырой кукурузы, приняв ее в холодильнике за банан.
Доктор Вайсман серфил интернет в поисках подарка для Мириам и детей, дети хотели разное: Арон хотел новый монитор, Эстер – последнюю плейстейшн, сама Мириам непонятно, чего хотела, она вообще редко разговаривала с ним последние дни, все больше смотрела в телефон, переписывалась с кем-то. Этот кто-то должен был сделать новогодний подарок ее мужу – она сама пока не понимала, что это будет – готовое заявление о разводе или имя, просто имя адвоката, произнесенное невзначай за ужином.
Кейт подыскивала маме новые очки в золоченой оправе, себе – хороший курс японского.
У Макса, того самого прохожего, что обнаружил полуживого еще Эллингтона у его дома и не смог дождаться скорой, подарок уже был. Она – новорожденная девочка без имени – лежала на пеленальном столике и кряхтела, Энни выписали на днях, к ним временно переехали ее мать, тетя, старшая сестра с тремя дочерьми и кошка Мими.
Блондин из похоронного агентства пытался дозвониться мистеру Эллингтона по тому номеру телефона, что тот оставил, когда заказывал услугу кремации. Блондину не удавалось: автоответчик все время говорил одно и то же и его, такое ощущение, никто не проверял: “С вами говорит капитан морской пехоты в отставке Томас Эллингтон. Скорее всего, вы хотите предложить мне взять кредит или сообщить, что у моей страховки истек срок. Топайте отсюда прямо в ад, ублюдки, и пусть ваш путь будет усыпан ослиным дерьмом. Если же вы не из перечисленных категорий, можете оставить сообщение после сигнала”. Далее звучал сам сигнал.
Томас Эллингтон младший, сидя у себя дома на Аляске, пополнял черный список емейлов, которые по умолчанию отправлялись в спам. К имени того подонка, который, по мнению младшего Эллингтона, по нелепому стечению обстоятельств был его биологическим отцом и письма от которого он всегда удалял, не читая, добавились двадцать торговых центров, семнадцать страховых компаний и одна особенно назойливая клиника пластической хирургии. Гарри прыгал радостный по кухне – говорил, что получил на новый год то, о чем давно мечтал, но почему-то никому не хотел это показывать. Вся семья по умолчанию считала, что мальчишка фантазирует. Его бабушка Элеонор, как обычно, продавала сувениры туристам. У нее было необъяснимо прекрасное настроение.
Майкл и Александра Грин суетились вокруг мамы Майкла, ее только что привезли домой из госпиталя и она требовала в личное пользование айпад, почему, спрашивается, его раньше у нее не было?
Кэрол поменялась сменами с Рейчел: ночью ей надо было петь со своей бандой в клубе.
Лили только что получила балл за успешно пройденную практику, больше ничего ей в колледже сдавать было не нужно. Она гуглила билеты в Иерусалим, ей было о чем просить у Стены Плача.
Джерри Адамс стоял на пороге дома, в котором то хотел, то не хотел жить. Ему было то жутко, то грустно, то, наоборот, весело, он ничего больше не хотел получить от мира, он хотел сохранить рассудок. В кармане его, точнее, эллингтоновской куртки, лежали ключи от дома и от машины, стейт айди Эллингтона и его кредитки. Он засунул руку в карман и наощупь нашел ключ от входной двери. Сжал его в кулаке, не вынимая руки из кармана, глядя на унылый серый асфальт Alfred Drive.
На асфальте белой краской для граффити кто-то ночью нарисовал ангела с развевающимися волосами и пухлым детским личиком. Джерри явно его где-то видел, просто не мог вспомнить, где.
Очень короткое послесловие автора, которое можно считать и предисловием.
Это стопроцентно выдуманная новогодняя история. Этих событий никогда не происходило в реальности. Все найденные вами совпадения случайны. Все адреса и номера телефонов сгенерированы при помощи интернет-сервиса подбора случайных адресов и телефонов городов США. Госпиталя святого Августина в Нью-Йорке не существует, хотя здесь есть другие упомянутые в рассказе клиники. На самом деле, регистрационный браслет с пациента можно только срезать. Пенсия армии США приходит только на специальную карту. Но про желтые носки и то, что о пациенте могут забыть на сутки – правда. Легко! Как минимум на сутки. Как правда и то, что автор этого рассказа была вынуждена выбросить свою куртку, поскольку пятно от стикера от нее так и не отстиралось.