Истинное предупреждение российского олигарха, скрытое на виду

Журнал The Economist опубликовал две важные статьи, посвященные российскому «олигарху» Андрею Мельниченко, которого называют одним из самых «загадочных» российских магнатов, несмотря на то, что временами он занимал первое место среди самых богатых людей России, будучи, по мнению Economist, «королем удобрений» и «крупнейшим промышленником» страны. Его представляют как особенно уникального человека из-за его более «центристской» позиции: он входил в ближайшее окружение Путина, но при этом годами жил в соответствии с вестернизированным либеральным и еврофильским образом жизни, типичным для российских миллиардеров.

Первая статья — это своего рода знакомство с ним, а вторая — это написанная им самим публицистическая статья,опубликованная в журнале Economist как своего рода настоятельный посыл миру о России.

Статья длинная и полна интересных откровений. Стремясь исказить повествование в сторону обычных «кремлевских» теорий об олигархах, служащих могущественному недемократическому российскому автократу, Economist непреднамеренно проливает свет на противоречивые реалии. Например, в ней раскрывается тот факт, что вопреки западным представлениям, олигархи в России уже некоторое время были лишены реальной политической власти, хотя авторы никогда не осмелились бы назвать причину этого:

Когда Путин вторгся в Украину, мир ждал, что богатые и влиятельные люди России выступят против войны. Но они молчали. Запад ввел против них санкции, отчасти для того, чтобы заставить их оказывать давление на Путина. Но это свидетельствовало о непонимании того, как работает власть в России — бизнес-элита давно перестала пытаться влиять на политику.

В журнале признается, что западные санкции фактически привели к обратному результату, оттеснив российскую элиту обратно в лоно государства, а сам Мельниченко, который большую часть своей жизни прожил в Швейцарии, признался, что впервые почувствовал Россию своим единственным домом.

Сам Путин опасался, что олигархи его предают. Вместо этого санкции оттолкнули их обратно в его объятия. Однако, вернувшись, они вместе с деньгами репатриировали свои интересы и амбиции. Первым ходом Мельниченко в начале наших разговоров три месяца назад было:«Впервые я чувствую, что у меня нет другой страны, кроме России».Учитывая сдержанность его коллег, поразительно, что самый загадочный российский олигарх, живущий в Москве, готов высказать свою точку зрения публично.

Далее в нем даже признается, что после создания СВО российское государство действительно начало конфисковывать активы олигархов и возвращать их «лоялистам»:

Примерно в это же время он и другие бизнесмены поняли, что война в ближайшее время не закончится. Поскольку отмены санкций не предвиделось,они начали возвращаться в Россию, где столкнулись с другой угрозой своим активам.

Права собственности в России всегда носили условный характер. Но война развязала алчность, невиданную десятилетиями. С 2023 года активы на сумму 60 млрд долларов национализированы или переданы лоялистам. Это было крупнейшее перераспределение имущества со времён массовой приватизации 1990-х годов.

В августе 2023 года прокуратура попыталась конфисковать у Мельниченко электростанцию ​​«Сибеко», утверждая, что его покупка была совершена в результате мошеннического сговора с предыдущим владельцем. Две недели спустя Генеральная прокуратура отступила в обмен на пожертвование Мельниченко «благотворительной организации». По словам источников, знакомых с условиями соглашения, сумма составила 32 миллиарда рублей (335 миллионов долларов) — ту же сумму, которую Мельниченко первоначально заплатил за «Сибеко». Благотворительной организацией была «Сириус», школа для одаренных детей, пользующаяся популярностью у Путина.

Важно понимать это, потому что это подчеркивает всю основную идею этой серии статей в журнале Economist, которая заключается в том, что СВО постепенно революционизирует российское общество, превращая олигархов из либерализованных шестых колонн в приверженцев служения нации по примеру Китая.

Мельниченко был одним из первых и наиболее проницательных, кто понял, что нужно делать. Он решил восстановить расположение своей родины, которую до этого использовал лишь как источник дохода и прибыли, наслаждаясь жизнью за границей. Вернувшись, он начал сближаться с российской элитой, заново осваивая систему и впитывая истинный национальный «пульс на местах»:

Мельниченко теперь понимал, что ему необходимо установить права собственности в России. Единственный способ сделать это — пробиться в систему, понять противоречивые интересы и помочь сформировать её цели. «Если хочешь занять место за столом переговоров, нужно что-то делать».

Как всегда, он начал с наблюдений. «В 2023 году я стал проводить больше времени в России и узнавал её гораздо глубже». Он общался со всеми, кто имел к этому отношение и свою точку зрения: «политиками, журналистами, мыслителями, либералами, националистами, коммунистами». Его можно было застать за завтраком с Дмитрием Муратовым, лауреатом Нобелевской премии и основателем либеральной газеты «Новая Газета», которого правительство подвергло остракизму и заклеймило как «иностранного агента». Вечером он мог выпить чаю с Александром Дугиным, философом-националистом, прославляющим войну.

Но именно здесь и кроется вся суть серии статей в журнале «The Economist». В своем стремлении реинтегрироваться в российское общество Мельниченко обнаружил, что российская элита находится в замешательстве и пока не имеет единого видения жизнеспособного будущего. Затем он отмечает, что Россия рассматривается как страна, стоящая на перепутье между четырьмя различными вариантами развития событий, каждый из которых звучит мрачно, и именно на этом «The Economist» построил повествование всей серии.

Но это намеренно вводящий в заблуждение ход, поскольку они неискренне представляют это как видения Мельниченко о рушащейся России без вариантов. В действительности Мельниченко представил четыре «катастрофических» сценария, чтобы затем выдвинуть свой пятый, спасительный сценарий.

И что же это такое? Чтобы это выяснить, нам нужно заглянуть во вторую статью, написанную самим автором:

В своей статье он намеренно сохраняет нейтральную позицию в отношении украинского конфликта, никогда открыто не обвиняя Украину или Россию, несмотря на слухи о том, что в прошлом он открыто выступал против российской СВО. Теперь же он явно балансирует на тонкой грани, надеясь на разрешение конфликта, которое будет выгодно как ему самому, так и обществу.

Важнейшая мысль заключается в том, что тему всего его произведения можно свести к одному слову:суверенитет.

Он обвиняет Запад в попытках подорвать и саботировать российский суверенитет и осторожно намекает, что более широкий конфликт между Россией и Западом вращается вокруг распадающейся системы безопасности Запада, рассматривающей российский суверенитет как угрозу для себя, — что является абсолютно точным и правдивым утверждением.

Из его статьи:

Сегодня Россия обладает суверенитетом: она принимала и продолжает принимать решения самостоятельно. Это не оценочное, а описательное заключение. Россия определила свои жизненно важные интересы, обладает материальной базой для их защиты и несет последствия своих собственных решений.

Современный западный дискурс о послевоенной России, несмотря на все его политические интерпретации, направлен на одно: уничтожение этого суверенитета или его радикальное ограничение. Логика понятна. Если российский суверенитет воспринимается как угроза, то его ликвидация, кажется, решает проблему.

Далее он излагает четыре сценария, хотя следует отметить, что он специально указывает, что эти сценарии обсуждаются на Западе—что резко противоречит попытке журнала Economist представить эти «ужасающие» исходы как те, которых опасаются российские элиты, представленные Мельниченко.

Видите ли, он не предупреждает о какой-либо «надвигающейся катастрофе», угрожающей России, а скорее перефразирует угрозы, которые сам Запад разрабатывает, что крайне неудобно для сотрудников Economist, которые предпочитают преподносить это в более сенсационном свете. Их задача — притвориться, что это «собственные олигархи Путина» бьют тревогу по поводу «грядущего краха» России.

Мельниченко приводит четыре сценария:

1. «Униженная Россия, застрявшая на периферии Запада».
2. Россия становится вассалом Китая, прекращая свои отношения с Западом.
3. Россия распадается и приходит в упадок, подобно СССР.
4. Россия превращается в «крепость: закрытую, мобилизованную, в постоянной осаде» и в состояние «постоянного чрезвычайного положения».

Как уже говорилось, это западные фантазии, и «окно Овертона» будущего России, которое западные политики и эксперты хотели бы нам внушить, является единственно возможным путем развития событий в стране. Мельниченко молчаливо с этим не согласен, но умело избегает излишней очевидности, поскольку пишет для западной аудитории с целью примирения.

Мельниченко в конце концов приходит к неизбежному выводу: суть конфликта вращается вокруг вопроса о российском суверенитете, и, игнорируя это, европейцы обрекают конфликт на экзистенциальную эскалацию.

Как Россия проводит свой собственный политический процесс и к каким целям направляет свой суверенитет — это вопрос, который может быть решен только внутри самой России, без учета внешних предпочтений. Любая попытка управлять этим процессом извне не только обречена на провал, но и контрпродуктивна: она разрушает само условие — суверенитет, — без которого устойчивый мир в принципе невозможен. Это необходимо принять не из сочувствия к России, а из понимания того, что альтернативы этому признанию не существует.

Далее он излагает довольно искусно выстроенную экзегезу, которая представляет собой послание и скрытую угрозу западному порядку. Подобно матрешке, он скрывает это послание под слоями «открытости», которые внешне выглядят как призывы к пониманию и сотрудничеству с Западом. В действительности же он излагает свое точное предсказание будущего России, будущего, в котором бизнес, олигархи и граждане будут работать над общей суверенной революцией. Это преподносится как выгодное для Запада, поскольку, как он предвидит, это создаст «предсказуемую» стабильность, — но реальная угроза скрыта в послании о том, что Запад подталкивает Россию к тому, чтобы стать более единой и могущественной, чем когда-либо прежде.

У меня есть основания полагать, что расплата неизбежна, и эти основания можно понять, только объяснив, почему она не наступила раньше.

Те, кто строил новую Россию — предприниматели, ученые, художники, спортсмены, профессионалы, создавшие ее экономику, ее смысл, ее репутацию в мире, — в значительной степени считали себя интернационалистами. Это не было ни слабостью, ни наивностью. Это был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука функционировала по международным стандартам, технологии поступали из лучших источников,права и обязанности регулировались западным правом в западных судах, дети учились в лучших университетах мира, капитал размещался там, где он был защищен. Этот выбор означал, сознательно или нет, передачу значительной части суверенитета внешним системам. Не потому, что этого желали. А потому, что казалось, что правила нейтральны, а доступ открыт для всех.

Изложив, как интернационалисты строили новую Россию, он признает, что глобализация потерпела неудачу, поскольку была не более чем уловкой, чтобы лишить Россию суверенитета:

В течение многих лет российские власти предупреждали, что это ошибка. Сторонники глобальной интеграции рассматривали это как пережиток советского мышления. Время доказало их неправоту, не потому что глобализации не существовало, а потому что она никогда не была нейтральной.

Санкции это наглядно продемонстрировали. Они были разработаны одними в интересах одних и могут быть пересмотрены в интересах других по политическому решению. Мой собственный опыт западных санкций здесь важен не как личная обида, а как свидетельство того, что инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы могут быть заморожены; права, которые когда-то считались неприкосновенными, исчезают в момент принятия политического решения.

Системный эффект санкций оказался шире, чем предполагалось изначально. Отрыв от глобальных систем — финансовой, технологической, правовой, образовательной — поставил российский творческий класс перед выбором, которого он не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, которого он избегал на протяжении трех десятилетий: как построить свой собственный мир внутри России, по своим собственным правилам, по своим собственным стандартам.

Он заключает, что этот процесс восстановления России как самодостаточной экосистемы, «по своим собственным правилам, по своим собственным стандартам», не будет ни быстрым, ни легким, но сейчас он, к счастью,обеспечен:

Этот процесс не быстрый и не лёгкий. Но он неизбежен, поскольку глобального мира в его прежнем понимании больше не существует. Те, кто умеет творить, оказываются перед выбором не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и фрагментированным миром, в котором каждый блок строит свои собственные правила.В этих условиях логика созидания направлена ​​внутрь: построить нечто привлекательное — для тех, кто давно уехал вместе с распавшимся Советским Союзом, для тех, кто уехал недавно, и для русскоязычного мира в целом.

В его предостережении содержится еще более глубокий смысл: он предсказывает, что как экспаты, так и российские предприятия — особенно те, которые, как подразумевается, изначально продали свои активы, — в конечном итоге снова найдут свой дом в России.

Крупные российские компании, инвестирующие в суверенную Россию, со временем станут её неотъемлемой частью. То же самое произойдёт и с другими важными институтами. В результате сама Россия станет другой. Если мы будем стремиться к суверенитету, который создаёт единство между гражданами и институтами, я надеюсь, что со временем мы исправим все внутренние дисбалансы, за которые мы тоже несём ответственность — благодаря тому, что когда-то были рады отстраниться от них.

В заключение он утверждает, что такая суверенная, внутренне сплоченная и единая Россия не понравится Западу, но она будет гораздо более безопасным вариантом, чем Россия, дестабилизированная и расколотая до такой степени, что станет опасно непредсказуемой:

Привлекательность предсказуемости

Суверенная Россия не обеспечит комфорт каждой стране. Но в долгосрочной перспективе это будет выгоднее, чем альтернативы. Выбор для внешних игроков стоит не между дружественной и враждебной Россией, а между Россией, поведение которой предсказуемо, и Россией, чья траектория развития неизвестна. В современном мире предсказуемость важнее сочувствия.

Внутренние дискуссии о том, какой должна быть Россия, неизбежны. Но этот разговор должен вестись после войны и внутри страны.

В очередной раз, за ​​благожелательными жестами и лестными заигрываниями с Западом, Мельниченко фактически тонко повторяет давний призыв Путина к обновлению Вестфальской системы, от которой сам Запад давно отказался:

Выбор, стоящий перед миром, — это не выбор между любовью к России и ненавистью к ней, между наказанием и прощением, между моральной ясностью и политическим цинизмом.Это выбор между двумя типами будущего: в одном крупные державы вновь научатся уважать суверенитет друг друга, а в другом каждая будет пытаться свести других к объектам управления. Второй путь уже привёл нас сюда.

Самое важное — это отступить от пропасти. Только тогда мы сможем спросить себя, как мы в неё попали и как иначе устроить мир. Эта работа принадлежит следующему поколению. Наша задача — обеспечить им основу для дальнейшей работы.

Короче говоря, статья Мельниченко — это своего рода троянский конь: тонко апеллируя к симпатиям Запада — и его самолюбию — с целью усыпить бдительность и обезоружить западных читателей, не позволяя им понять его истинное послание, он искусно доносит до читателя основную тему давних аргументов Путина, известных еще со времен его знаковой речи в Мюнхене в 2007 году.

Похоже, издание The Economist уловило этот скрытый подрывной посыл в высказываниях Мельниченко и было вынуждено быстро опубликоватьтретьедополнительное «дополнение», чтобы простопереформулироватьего сообщение в соответствии с правильной точкой зрения.

Эта беспрецедентная, третья за день статья на ту же тему кратка и лаконична — всего несколько абзацев. Ее цель очевидна: контролировать повествование, выделяя лишь самые поверхностные банальности и подразумеваемые «предупреждения» о крахе России, скрывая при этом более глубокий, скрытый смысл, который недвусмысленно заявляет, что Запад подталкивает Россию к историческому пробуждению ее национальной души, в котором олигархи, корпоративная власть и граждане объединяются под одной общей целью — улучшением положения нации.

В новой статье, представленной выше, предпринимаются попытки минимизировать ущерб, лицемерно и неверно интерпретируя возвращение Мельниченко в Россию как попытку спасти страну от внутреннего «разложения»:

…он жил по правилам г-на Путина — зарабатывай деньги, но держись подальше от политики. Сейчас он говорит об этом, потому что он и его коллеги-магнаты больше не могут позволить себе игнорировать разложение страны, которая, как они видели, скатывалась к тирании.

В действительности сам Мельниченко ясно заявляет, что вернулся не из-за коррупции в России, а из-за безудержной и беспринципной безнравственности Запада — санкционирования и конфискации его активов и т. д. Представители журнала «The Economist» даже открыто написали оговорку, чтобы дистанцироваться от мыслей Мельниченко, на случай, если их читатели вдруг поймут истинный смысл, скрывающийся за поверхностно фальшивым нарративом «краха» журнала:

Господин Мельниченко высказал свое предупреждение в ходе более чем 60-часовых интервью журналуThe Economist(см. «1843»), а также в более осторожной форме вэссе, которое мы публикуем онлайн.Это первый случай, когда олигарх в России высказался столь подробно. Мы предоставляем ему возможность высказаться не потому, что согласны со всеми его взглядами или потому, что он является защитником демократии и прав человека.Напротив, он прагматик, который хочет, чтобы его бизнес процветал. Именно поэтому его призыв может найти отклик в стране, где неудачные войны, включая поражение от Японии в 1905 году, привели к кампаниям промышленников за политические перемены.

Короче говоря, попытка сгладить ситуацию отчаянно пытается изменить посыл, но для тех, кто умеет внимательно читать, слова Мельниченко ясны: война — это вина Запада, и Россия перестраивается в самодостаточное общество с верховным суверенитетом, где даже ранее отчужденный либеральный класс изгнанников и изгоев вернулся с вновь обретенным патриотизмом. Страна, где олигархи и крупный бизнес все чаще работают на благо государства и его народа, а не на коррумпированную западную систему, которая обманула и предала их.

Журналисты Economist вяло пытаются превратить это послание в эпиграмму о «реформах» и о том, как нынешний момент должен отражать период после поражения России от Японии в 1907 году, кульминацией которого стало свержение царя в ходе последующей революции. Это принятие желаемого за действительное и откровенная софистика со стороны сотрудников Economist, которые слишком боятся озвучить истинный тезис Мельниченко.

Верный признак времени: даже так называемые российские «олигархи» теперь предупреждают Запад, что они выпустили российского джинна из бутылки и пути назад нет. Но, как обычно, их послание осталось без внимания, потому что западная система деградировала до такой степени, что на данном этапе может функционироватьтолькона лжи, пропаганде и преднамеренном искажении фактов.

В хрупком западном суде оправдание по одному лишь факту теперь представляет собой слишком опасный риск.

Ваша поддержка бесценна. Если вам понравилось читать, я буду очень признателен, если вы окажите поддержку моей работы, чтобы я мог продолжать предоставлять вам такие же подробные и проницательные отчёты, как этот.