rimy
Его просили быть осторожнее. Сотни раз, разные люди, с разной степенью раздражения. Но Изуку никогда не умел слушать, когда на кону стояло что-то большее, чем он сам. Самопожертвование и Изуку — слова друг от друга неотделимые, прошитые в самом смысле его существования.
Лужа крови расползалась медленно, вязко, пропитывая пыльную почву. Она казалась неестественно темной на фоне серого бетона. Вокруг — тишина, почти оглушающая после недавнего грохота битвы. Или, возможно, это просто шум в ушах Изуку наконец стих, оставив его в покое.
Сознание плыло. Перед глазами мелькали пятна — серые, сизые, тревожно-багровые. Где небо? Где обломки? Он не понимал. Левая рука — была ли она вообще? Он ощущал лишь онемение, тяжелое, как свинец, распространявшееся от плеча до кончиков пальцев, которых больше не было. А в правом боку — острая, колющая точка, пульсирующая в такт сердцу. *Тук-тук.* Каждое сокращение мышцы отдавалось во всем теле белым шумом.
Ноги он не чувствовал вовсе. Их придавило чем-то колоссальным, и эта потеря чувствительности пугала даже больше, чем боль. Он был зажат, как насекомое в янтаре, но в груди, под ребрами, разливалось странное, почти светлое спокойствие. С друзьями все хорошо. Эта мысль была единственным якорем.
«Позорная смерть», — шепнул кто-то на задворках сознания, чей-то чужой, холодный голос.
«Герой должен жить».
Изуку едва заметно дернул уголком губ. Ему не было стыдно. Он не был героем, который боится провала. Он был героем, который просто закрыл собой путь тьме.
Воздух стал резким, пропитанным гарью и сырой пылью. Изуку вдохнул, и в легкие попала пыль, вызвав хриплый, болезненный кашель, от которого боль в боку вновь дала о себе знать.
Где-то вдалеке слышались приглушенные крики. Кажется, герои все ещё сражаются со злодеями. Но это было уже не столь важно. Важны были только люди, которых он защитил. И Каччан. Мысль о нем всегда была как ожог, но сейчас она грела.
Вдруг тишину разрезал крик.
— Деку!
Голос был срывистым, почти безумным. Изуку не удивился. Он лишь поморщился — слишком громко.
— Каччан?.. — выдохнул он. Имя прозвучало тихо, почти как стон, приглушённо в порывах ветра.
Кацуки появился в поле зрения рывком. В его руках был телефон, экран которого дрожал, как и его пальцы. Он что-то кричал в трубку — сбивчиво, яростно, — пока не отшвырнул его куда-то в сторону, словно тот был бесполезным мусором.
Кацуки рухнул на колени рядом с ним. Его глаза, обычно искажающие уверенность, сейчас метались по телу Изуку, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Когда взгляд Кацуки упал туда, где должна была быть нижняя половина тела Изуку, он замер. На секунду его мир перестал вращаться.
Кацуки сорвал с себя верхнюю часть костюма. Движения были нервными. Он прижал ткань к ране, и Изуку вскрикнул — коротко, сдавленно.
— Каччан... больно... — слова давались с трудом, каждый слог требовал усилий, будто он пытался поднять валун.
— Деку! Не смей умирать, чёртов задрот! — Кацуки давил на рану, его лицо было искажено гримасой, которую сложно было назвать яростью. Это был чистый, неприкрытый страх.
— Я... — Изуку попытался сфокусировать взгляд. Перед глазами плыли радужные круги.
— Я тебе не позволю! Не смей отключаться!
На щеку Изуку упало что-то горячее. Капля. Еще одна. Он с трудом приподнял дрожащую руку — каждое движение давалось как сквозь толщу воды. Кончики пальцев коснулись кожи Кацуки, нащупали влажную дорожку.
Изуку провел большим пальцем по щеке парня, стирая слезу. Его кожа была огненной, полной жизни.
— Я... рад, что ты в порядке, — прошептал Изуку, и это было правдой. Самой чистой правдой из всех, что он когда-либо произносил.
— О себе побеспокойся, придурок! — Кацуки подался вперед, его лоб уперся в лоб Изуку.
Изуку улыбнулся. Улыбка вышла кривой, слабой, но искренней.
— Знаешь, Каччан... ты и правда невероятен.
Слова прозвучали так, словно прошли 7 кругов через старое радио. Он хотел сказать больше, хотел заполнить эти последние минуты чем-то значимым, но голос подводил. Кацуки наклонился еще ближе, его дыхание опаляло губы Изуку.
— Изуку... Потерпи. Еще немного, — умолял Кацуки. Его голос, всегда такой властный, сейчас дрожал.
Туман начал поглощать всё вокруг. Но в центре этого тумана был Кацуки. Изуку потянулся вперед, преодолевая агонию. Ему нужно было это последнее касание.
Губы Кацуки оказались на вкус горькими — соль, кровь, пепел. Но внутри Изуку разлилось тепло. Поцелуй был странным, поверхностным, лишенным техник, но полным отчаяния.
Изуку отстранился первым, обессиленный. Слёзы Кацуки лились потоком, они казались бесконечными, затапливающими весь этот умирающий мир.
— Изуку!.. — Кацуки смотрел на него, и в его взгляде смешались все эмоции мира: горе, ужас и что-то, напоминающее благодарность.
— Стань лучшим героем, Каччан, — прошептал он, и в голосе прорезалась сталь, совсем не вяжущаяся с его состоянием. — Спаси тысячи жизней... И не смей... не смей умирать, пока не...
— Это ты не смей умирать! — взревел Кацуки, сжимая его ладонь так крепко, словно пытался удержать его здесь еще немного.
В глазах рябит, Изуку уже не видит и почти не слышит, что ему говорят. Тепло руки, сжимавшей его, постепенно угасало.
— Мы ещё встретимся, Каччан... А пока я буду ждать тебя. Не торопись, я прожду столько, сколько нужно...
— Деку!
Дальнейшие слова утонули в пустоте. Тьма накрыла сознание, и рука, которую Кацуки так сильно старался удержать в своей, безвольно обмякла. Но он всё ещё сжимал её, отказываясь принимать очевидное.
Тишина, последовавшая за этим, была хуже любого взрыва. Она давила на барабанные перепонки, заполняя собой всё пространство вокруг. Кацуки тряс его — сначала слегка, проверяя, не притворяется ли он, а потом с нарастающим, почти животным отчаянием.
— Хватит, Деку! — голос Кацуки сорвался на визг, полный такой боли, что окружающий мир, казалось, должен был треснуть по швам. — Ты не можешь вот так просто... Не смей!
Он вцепился в плечи Изуку, пытаясь расшевелить его, заставить вдохнуть, открыть глаза, огрызнуться в ответ на его грубость. Но голова Изуку безвольно качнулась, каждым движением напоминая безжизненную куклу.
Холод. Он начал расползаться от тела Изуку, просачиваясь сквозь пальцы Кацуки, въедаясь в его кожу. Это было неправильно. Изуку всегда был теплым, даже когда злился, даже когда был на грани. Это тепло было постоянной величиной в жизни Кацуки, его личным солнцем, которое теперь стремительно угасало.