ПОСЛЕДНЯЯ ПАРТИЯ: ХОД КОНЁМ. Глава 39: «Заново»
Не потому что люди ушли - потому что звуки исчезли. Даже ветер за окнами будто боялся шуметь. Только скрип половиц под тяжестью чужих шагов, которые уже прошли, но всё ещё жили в памяти.
Феликс сидел на полу после того, как Хёнджин помог ему принять душ. Он привалился к стене, и не двигался. Он не мог понять, где заканчивается тело и начинается боль - всё было одним сплошным тупым давлением. В ушах стоял шум, как после взрыва, и каждое дыхание отзывалось жжением в груди.
Хёнджин пытался говорить с ним тихо, но слова не доходили.
Они просто распадались где-то между ними.
— Ликс… — шёпотом. — Посмотри на меня.
Он смотрел в точку чуть левее плеча Хёнджина - туда, где пол ещё был тёмным от крови.
Сначала просто мелкая дрожь в руках. Потом сильнее. Потом резко - как будто внутри него что-то оборвалось.
— Я… — голос не слушался. — Я сказал… всё… я сказал…
Слова звучали как признание преступления.
— Ты спас нас, — Хёнджин сказал это слишком быстро, почти отчаянно.
Его вырвало прямо на пол - резко, болезненно, с сухими спазмами, которые выворачивали мышцы. Он закашлялся, захлебнулся, и Хёнджин уже держал его, поддерживая голову, не обращая внимания на грязь, на кровь, на запах.
Тело Феликса помнило лабораторию.
Память возвращалась не словами - ощущениями. Холодный металл под руками. Чужие голоса. Команды. Ошибки, за которые били. Отсутствие права говорить «нет».
Он перестал различать настоящее и прошлое.
— Я сделал, как они хотели… — шептал он. — Я снова сделал…
Хёнджин крепче прижал его к себе.
— Нет. Ты сделал, что хотел. Ты выбрал меня.
Не громко - тихо, беззвучно, как будто плакал внутрь себя.
Когда адреналин ушёл, тело начало гореть. Каждый синяк проявился тяжёлой пульсацией, каждая царапина - отдельной болью. Он лежал на кровати и смотрел в потолок, не моргая. Каждый звук казался шагами.
Никогда раньше они так не делали.
Но теперь темнота была слишком похожа на прошлое.
Феликс вскочил с криком - не понимая, где он. Оттолкнул Хёнджина, ударил случайно локтем, дыхание сорвалось.
Реальность возвращалась медленно, болезненно.
Феликс начал извиняться сразу. Слишком быстро. Слишком много.
— Прости. Прости. Я… я не хотел…
— Тише, — Хёнджин взял его лицо в ладони. — Ты ничего не сделал.
Он продолжал, пока голос не стал механическим.
Когда опасность исчезает, мозг разрешает чувствовать.
Он перестал есть. Пищу было трудно глотать - горло будто закрывалось. Он избегал касаний, а потом, наоборот, внезапно цеплялся за Хёнджина, словно боялся, что тот растворится.
Ночью он проверял, дышит ли он.
Тетрадь лежала на столе - закрытая, забытая после того дня. Феликс не мог к ней подойти. Она напоминала о словах, о боли, о признаниях.
Поэтому Хёнджин открыл её сам.
«Сегодня он смог поесть суп. Немного. Он сказал, что вкусно, хотя я знаю - он почти не чувствует вкуса.»
«Он смеялся сегодня. На три секунды. Я считаю.»
«Он проснулся и сразу проверил, дышу ли я. Я притворился, что сплю, чтобы не смущать.»
Феликс нашёл тетрадь случайно.
Страницы были заполнены наблюдениями - нежными, почти осторожными. Там были маленькие рисунки: он сам, спящий; кружка с чаем; два человечка, сидящие рядом.
Не от боли - от чего-то другого.
Он вдруг понял, что его видят не как сломанное существо. Не как инструмент. Не как проблему.
Когда Хёнджин вошёл, он поднял глаза - красные, мокрые, но живые.
— Потому что ты слишком долго писал только о боли.
А потом впервые за много дней сам потянулся вперёд и поцеловал его - медленно, осторожно, как будто проверяя, что реальность выдержит.