December 16, 2022

Колдунья

Пока Сандры не было дома, Алек украл у неё деньги. Да, он был ещё мальчишкой и подобное не редкость в одиннадцать, но всё-таки поступок бессовестный. Сандра жила последнее время в страшной тоске — у неё ребёнок умер, ещё не родившись. С тех пор жизнь её шла нескладно. Нет, нужды в деньгах Сандра не знала — она жила в хорошем, полным всякого добра доме. Но жила одна, пытаясь развлекать себя, разбавляя тем ядовитые мысли, жиревшие на сытном горе, варившемся в её душе со дня трагедии. И чувствовала себя горькой бездомной, живущей в мокрых подвалах, на трубах, обмотанных тряпками и крысиными хвостами, несчастной, лишённой света и общения.

Уехала она, между прочим, именно страдая от своего одиночества, отравленная, наконец-то, ядом горьких мыслей, и от наваристой тоски, на одном огне с которой кипятилась и её вина.

Вот эта кража и определённое поведение Алека в дальнейшем тоже станут частью её вины. А пока она об этом и думать не думала. Но и случись такое, поездки своей она бы не отменила, о чём, конечно, крепко жалела позже. Не все ли мы слабы перед верой в прощение и врачевание, кем бы оно ни было обещано, а чаще всего и никем, кроме нас самих? Несёмся тогда, очертя голову, ломая ноги и шею, к выдуманному спасению.

Но прежде о мальчишке. Он бывал у Сандры уже много лет, это было делом обыкновенным. Сандра всегда была рада понянчить его, встретить из школы или отвести в зоопарк. Она была младше своей подруги, матери Алека, и стала ему кем-то вроде старшей сестры, которую он маленьким любил до страсти.

И всё в её доме было для него куда лучше, чем в его собственном. Всё самое простое — паркет, фломастеры, туалетная бумага. Всякие статуэтки на полочках, игрушечные модели автомобилей в шкафах за стеклом, баночка чернил на столе в кабинете, ручки с золотыми перьями.

С некоторых пор вышло так, что Алеку стало известно об этом доме много того, чего не знала его хозяйка. Он знал, например, о том, что на оборотной стороне столешницы письменного стола в кабинете приклеена наполовину сорванная бумажка с указанием названия и адреса фабрики, изготовившей этот стол аж в 1927 году. Он знал, что игрушечная модель спортивного двухместного автомобиля — со стеклянной крышей бирюзового цвета и позолоченным корпусом — осталась без одного из своих стоп-сигналов, которыми были рубиновые кристаллы в тоненькой серебряной оправе. Он знал, что на видеокассете с фильмом «Бесконечная история» вытянута и помята плёнка и небрежно засунута под крышку, чтобы не было заметно. Золотое перо одной из ручек погнуто и испачкано засохшими чернилами, а в щели между спинкой и подушкой на кресле в гостиной размазано несколько десятков козявок. И о многом другом, чего Сандра могла никогда и не узнать. Например, о нынешней пропаже денег из конфетной коробочки.

Перед отъездом Сандра предложила Алеку с мамой заходить к ней, если захочется — присмотреть за домом и так, поразвлечься: ему же нравилось бывать у неё. В первый же вечер Алек, быстренько и тихо, пробежался по дому, привычно открывая все шкафы и выдвигая ящики, запуская руки во все известные ему углубления, заглядывая на все знакомые полки. В коробке из-под конфет на комоде он нашёл трубочку банкнотов и вытащил одну из них — пятидесятидолларовую.

— Скоро вернётся Сандра? — спрашивал потом Алек, насильно проглатывая в зевоте необъятный пузырь воздуха, которым заедал свой страх и стыд.

Его мать отвечала «скоро», ничего не подозревая.

Мальчик, с позволения своей совести — слабой и трусливой — взял деньги, которые посчитал как бы за общее с ним, Алеком, имущество. У Сандры он не постеснялся взять деньги, не посчитал это зазорным, он как бы заработал себе такое право почти за десять лет визитов в её дом, сделавшийся его любимым уютным уголком. Но было за этим и кое-что ещё, о чём будет сказано позже. Кое-что, чего Сандра не понимала, пропустив взросление Алека.

Так вот — неприятность произошла в доме Сандры в её отсутствие, но, хуже всего, — этот поступок положил начало многим бедам в жизни Алека. А вот развитию несчастий Сандры, по завершении её поездки, будет положен конец. Напоследок она слопает порядочно невзгод, так что брюхо её ещё узлом скрутит, с чем Сандра проведёт своё новое время, сколько бы у неё его не было.

⁕ ⁕ ⁕

Дорога, по которой ехали Сандра и Билли Рохас, старший сын колдуньи, несмотря на жирное южное солнце, была серой, кисельной, в грязных лужах. Вдоль дороги лежали мёртвые поля чёрствой белёсой земли, исчерканной, как бумага чернилами, чёрными худыми травинками, а за ними спали воды пространных южных болот, где росла та же чёрная трава и темнели тучки звонкой мошкары.

Лицо Билли Рохаса, державшего руль старого грузовичка, медленно катившего по серой жиже с хлюпаньем глотающего кашу беззубого старика, цветом напоминало эти мёртвые бледные земли. Билли было тесно в кабине грузовичка, как будто ужавшегося от старости, и затылком этот великан жался к потолку, а лбом давил ветровое стекло. Взгляд своих глаз, выпачканных какой-то мутной слизью, с разлившимися вширь зрачками и набухшими бурыми веками, он не обращал на Сандру, а держал лишь на дороге — крепко и напряженно, взрыхляя дорогу этим взглядом, точно через него желал прикоснуться к ней глазными яблоками и соскоблить с них налипшую слизь. От этого усердия от него даже стало пахнуть глиной и грязной водой, а на ухабах из волос у него сыпались комья глины. Сам Билли на вид был скользкий и оплывший, как выловленный из болота утопленник. Он вслух и слова не сказал, потому, видимо, что открой он рот, оттуда полилась бы вода и выпали водоросли.

Ближе к дому Рохасов на дорогу опустился слабый жёлтый туман, с расстоянием густевший на обочинах, и уже у самого дома затянувший поля и скрывший всё, что было вокруг двора: там чёрная трава, от всё ниже стелившегося тумана, набухала и текла чёрной кашей по больной бледной земле. Из тумана слышался тихий звук, похожий на то, как пьяненький ленивый трубочист неторопливо чистит печь от приставшей сажи.

Во дворе их встретил второй сын колдуньи — четырнадцатилетний Грэйди, увечный с раннего детства. Когда Бьюфорд, супруг миссис Рохас, был ещё жив, никого так не любил маленький Грэйди, как своего отца. Бьюфорд был добрый человек, но пьяница, а когда пил, то не мог хорошо соображать. Как-то поздно вечером он заехал домой взять денег — на добавку к выпитому. Уже уснувший было Грэйди, услышал шум мотора, выскочил из постели и побежал к отцу — забрался в его грузовик, чтобы ехать вместе. Мальчик улыбался пьяному отцу, потирая свои сонные глазки-горошины. Но отец, не признав ребёнка, приняв его то ли за собачку, то ли вообще за комок какого-то хлама, взял сына за шкирку, открыл дверь и бросил наружу. Мальчик упал под колёса, спешивший проглотить ещё одну бутылку Бьюфорд завёл машину и, не успел Грэйди увернуться, как грузовик тронулся задним ходом. Передним правым колесом он проехал по руке и голове мальчика, и, если бы не мягкая глинистая почва, то раздавил бы его до смерти. Но Грэйди выжил, хоть его рука впоследствии стала похожа на поджатую птичью лапу, а голова была измята так, что его правый глаз съехал на висок. Из-за повреждения миндалины мозга, которую задела треснувшая и сместившаяся теменная кость, произошло такое, из-за чего, Грэйди — весёлый, грустный или злой — не мог больше выразить этого на лице, а принуждён был ходить до конца жизни со скучным чистым лицом. Отец Грэйди, промычавший что-то про кочку, уехал, а вернувшись, выпал из машины, уже спящий, и остался во дворе до утра.

Проснувшись, он никого не застал; его жена со старшими детьми была в больнице с Грэйди. Позже, когда Бьюфорд узнал о своём поступке, он бросился в слёзы, и, упав на колени, обнял ноги своей жены, сообщившей ему о несчастье. Шарлотта Рохас наклонилась, и, погладив страдающего мужа по голове, сказала ему что-то на ухо. Тот, не расслышав, переспросил, но жена, разняв его руки, отошла, не произнеся больше ни слова. На её лице не было слёз или другого следа сострадания к сыну, но была какая-то сила и уверенность. Известно то, что Бьюфорд с тех пор не пил, но однажды ночью разбудил весь дом тем, что метался в постели, а потом вскочил и убежал во двор, где бился об землю и визжал, как поросёнок, которому режут горло, и, с одним ударом головой об землю, замолчал и успокоился. Неспособный более вымолвить и слова, почесать нос и даже нахмурить лоб, мучимый тягучей болью, растягивающей и сжимающей его кости, которую лишь на время приглушали морфины, которую он не мог даже выразить вслух, потому что оказался парализован, Бьюфорд провёл на больничной койке два года и семь месяцев: по интересному совпадению — ровно столько, сколько жил Грэйди до того, как отец раздавил его. А потом Бьюфорд Рохас умер, чем оставил миссис Рохас совершенно к этому равнодушной.

С того раза, как миссис Рохас шепнула что-то рыдавшему у её ног мужу, она стала находить в себе крупицы некой силы, незнакомой ей раньше, которые, за время мучений Бьюфорда на больничной койке, складывались в камни, а затем — в стены и крепость некоторого таланта, который Шарлотта употребила на содержание своей семьи после болезни и смерти мужа.

Спустя одиннадцать лет, во дворе этой крепости Сандра и встретила увечного Грэйди. Рассмотрев его лицо, она мелко улыбнулась и представилась, поспешив отвести взгляд, который остановился на его руках. В одной из них был тёмный от старости, очень крупный поварской секач, испачканный кровью и перьями, а под другой, скрюченной, трепыхалась мелкая безголовая курица, плевавшаяся кровью из жалкой обрубленной шеи.

Грэйди в ответ объявил, что его мать ожидает Сандру в доме. Никаких эмоций на его лице не отражалось, а сказанные слова прозвучали невнятно, в странной интонации, как собачий скулёж, и значение их Сандра уловила по догадке, спустя мгновение.

Грузовик Бьюфорда, между прочим, был до сих пор на ходу — миссис Рохас и не думала от него избавляться. Да-да, тот самый грузовик, в котором Билли привёз Сандру: она даже сидела на том же месте, откуда маленького Грэйди скинули под колёса.

Дом у Рохасов был двухэтажный, деревянный, совсем неухоженный. Его давным-давно построил сам Бьюфорд, когда ещё Шарлотта носила Билли. Отчего-то за домом уже давно не следили, Шарлотта бросила его мучиться, как и своего мужа. Дом стоял перекошенный точно его спившийся строитель, задиристо нависая над гостями фасадом, просевшим в топкой почве, хмуря пьяные брови — скособоченные облупленные ставни на втором этаже. Задёрнутые выцветшие алые занавески за этими ставнями скрывали темноту комнаты, обозначавшейся высокими чёрными щёлками посерёдке розовых белков, и, таким образом, придавали угрожающему, вызывающему положению дома, бретёрствующему по своему опьянению, а, потому, при должном спокойствии, неопасному, трезвый звериный взгляд.

У дома цветисто плесневела крыша, а на крыльце, над проглоченной уже землёй первой ступенькой, росла трава. Со скрипом и хрустом нижней ступеньки у Сандры ахнуло сердце — от дурного ли предчувствия или, наоборот, от воспрянувшего дурного же воспоминания. На ступеньках лежало столько слоёв краски, что они, наверно, давно уже раздавили или растворили всё крылечное дерево, и то вот-вот должно было провалиться, открыв, наконец, свету плешивые шкурки дохлых замурованных кошек, попавших в западню по своему любопытству и не сумевших выбраться. Задержав дыхание, Сандра смотрела, не отрываясь, на кошачий глаз, видневшийся в щели под облупившейся краской, замутнённый бельмом. Глаз отражал солнечный свет, гулявший по лицу Сандры, и пробуждал в ней одновременно чувства вины и опасности, как будто это сама она сгубила кошку и как будто она сама вот-вот окажется на её месте.

Со второго этажа, глухо и эховато, как из ведра или колодца, звучало радио, и кто-то неловко подпевал простуженным голосом Сэмми Дэвису-младшему, притоптывал и как-то поскрёбывал, ногтями что ли, по деревянному полу, создавая вызывающий, нервирующий звук.

Навстречу Сандре вышла девочка — младшая из детей колдуньи, и, молча склонив голову, отошла в сторону, открыв дверь.

Шагнув за порог, Сандра сильнее почуяла неладное — беду какую-то, горе, которое ей вот-вот вручат обманом, и вздрогнула от звука хлопнувшей за спиной двери, а с ней будто бы и сама земля вздрогнула, и пол под её ногами точно перекосило, так что Сандра даже не подошла, а как с небольшой горки съехала прямо под нос к миссис Рохас — встречавшей её колдунье, хозяйке дома.

Нос колдуньи рос на её лице спелым овощем — точно выкопанная с утра на огороде свеколина, поетая жуком-вредителем, и был буро-синего цвета, изъеденный ямками, полными чёрной землистой массы, а в ноздрях его висели спутанные густые пыльные клубни, сыпавшие чернозёмом на мокрые усики и мясистую и упругую, как бок сытого дождевого червя, верхнюю губу колдуньи. Растянувшись и выгнувшись, червь обнял слова колдуньи Рохас:

— Я рада видеть вас. Меня зовут Шарлотта Рохас. Моя дочь — Саванна. А ваше имя — Сандра.

Наступившее за этим молчание словно нарочно допущено было колдуньей Рохас, чтобы Сандра могла осмотреться.

Шарлотта Рохас, расплывшаяся к своему возрасту, занимала большую часть вида и представляла для Сандры главный интерес, как исполнитель задуманного ею, поэтому осмотр Сандра и начала с самой хозяйки. Помимо носа, выращенного на грядке, и неприятных маслянистых губ, лицо колдуньи отличалось крупными и круглыми близко соседствующими безбровыми глазами; низкими, почти на шее растущими, мелкими ушами, ещё ниже оттянутыми тяжёлыми на вид серёжками, похожими на десертные вазочки со слипшейся разноцветной карамелью; на голове её лежала пушистая, налитая чернотой туча тонких проволочных волос, укрытая, не пойми зачем, блинчиком платочка, мелким, тонущим в пышной туче.

Подбородок её был незаметен, шея широка и узорна, как дубовый ствол, грудь и живот были местом, где зимой, должно быть, весело кататься на санках, ноги же были коротки и оставляли ощущение того, что за мгновение до сего на них взгляда, хозяйка их стояла на каблуках.

Одежда её была неясным пёстрым ворохом ткани, скрывавшим всё, кроме головы и кончиков пальцев. Каких-то особых амулетов, которые Сандра ожидала увидеть на колдунье, заметно не было. Только пальцы Шарлотты Рохас, видные под длинными рукавами, перебирали какую-то нитку, и можно было вообразить, что вместо магических символов на цепочке или колдовских рисунков мелом на полу, колдунья плетёт тайные знаки пальцами.

А за колдуньей Рохас растекалась темнота, как будто её волосы оплели помещение. Разглядеть что-то конкретное было сложно, ясно было только то, что за спиной колдуньи есть какая-то мебель, есть стены, есть даже какое-то свечение, но слабое, идущее как будто с самих болот. Для устрашения ли свет был приглушён или того требовал грядущий ритуал или Рохасы привыкли жить в потёмках, но на Сандру этот мрак произвёл сильное и грубое впечатление.

Вглядываясь в темноту, Сандра толком ничего не разглядела, но почему-то во мраке расцветали всякие звуки, запахи и движения. Все трое собравшихся пока молчали и никак особенно не двигались, и по какому-то шороху, шёпоту, по духоте и по запаху, Сандре казалось, что в комнате находятся ещё несколько человек. И больше их было в других комнатах, невидимых ей. Если бы она закрыла глаза, то, не сомневаясь, сказала бы, что попала на какое-то сборище, оказалась в толпе немытых, недобрых и несчастных людей.

Сандра даже начали мерещиться их лица. Все, как одно, мерзкие, жирные лица, серовато-розовые, в жидкой поросли, похожие на животы свиней, сложенные крупными упругими складками. Складки были и на грудях, животах, ногах. Кто был из них мужчинами, а кто женщинами, понять было нельзя, это были просто плешивые, откормленные твари, готовые слиться в один горячий, мокрый ком. Сливались их тела, слова и запахи. А Сандра стояла в центре этого срастания, и не знала — кажется ей это или и с неё сейчас сдёрнут одежду, из-под которой вывалится сложенное складками брюхо.

Шорохи, чем больше Сандра к ним прислушивалась, становились громче, а натягивающийся шёпот, ей казалось, вот-вот лопнет гоготом.

Колдунья заговорила. Она словно почувствовала, как съёжилась от напавшего неудобства Сандра и, открыв рот, прекратила всякое постороннее шевеление и шептание и впечатление Сандры рассеялось.

— Вы знаете, что я никому не помогаю? Сама я ничего не делаю.

И колдунья рассказала Сандре о том, как умер её муж, и то, что это произошло вместе с появлением её способностей.

— И так нередко выходит. Но бывает иначе. Взять хоть Малдонадо. Уже почти пятнадцать лет он живёт в нашем доме. Он из тех, кто получил своё — то, что заслужил, и то, что хотел. Но чтобы не потерять этого, ему нельзя выходить из этого дома, — упрятав «червяка» под нижнюю губу, колдунья помолчала, приподняв свои мелкие ушки. — Слышите, он бродит там наверху?

Так Сандра убедилась, что в доме был кое-кто ещё. Как специально сквозь темень ей открылось маленькое зарешёченное отверстие на потолке, откуда слышались замеченные ею ещё на пороге звуки — старомодная песенка и глухой низкий голос, подпевавший исполнителю через слово.

— То есть, я не лечу болезни, не приношу счастья, не помогаю в беременности.

— Но мне только это и надо.

— Это не моё дело. Заслуживаете вы просимого или нет — вот, что я вам открываю. Просить моей помощи — последнее дело. Вы платите большие деньги, а за них, возможно, покупаете не свою беременность, а мучительную боль.

— Мне и так больно. Я много лет пыталась забеременеть. Я уже мучаюсь — без ребёнка. Худшее, что может быть — всё останется по-прежнему.

— Ваше слово. Что ж, пускай так и будет — чтоб вам не знать худшего! Но я свое сказала; если вы решили — оставайтесь.

— Я остаюсь.

— Хорошо. Отдайте деньги моей дочери и подойдите ближе.

Дочь колдуньи, Саванна, прятавшая своё белое лицо за чёрными волосами, как в осыпанных сажей зарослях ивы, была ещё ребёнком лет десяти, но уже сутулилась, как старушка. Ладошки у Саванны были маленькие, узкие, а пальцы чересчур длинные, подвижные, сгибавшиеся чаще, чем принято, то есть, сложенные вроде как не тремя, а всеми пятью фалангами. Тянущая к Сандре свои долгопалые бумажно-белые руки, смущённо бросившая в пол взгляд единственного открытого чёлкой глаза, Саванна заставила Сандру отшатнуться, чем вызвала на лице колдуньи сдавленную «червячками» улыбку, а взгляд совиных глаз отправила к потолку, где топал под музыку некто Малдонадо. Её белые руки, в темноте помещения точно светившиеся фосфором, напугали Сандру, как протянутые к ней руки мёртвого. Сандра даже на секунду опешила: где это она оказалась, как далеко убежала, как это она позволила себе платить мертвецу? Что ж хорошего из этого может выйти? Но, взглянув на кроткое лицо Саванны, Сандра оправилась и положила на ладони девочки деньги, приветливо ей улыбнувшись, и тепло кивнув.

— Почему же муж отпустил вас одну? Просить у меня мог и он. Всё же, ребёнок — дело двоих.

— У меня давно уже нет мужа.

— Что ж, тогда нет ничего странного, что вы не рожаете, - заметила колдунья. — Без мужа тут не обойтись.

— Я была беременна. Но муж ударил меня и ребёнок пропал, не родившись.

— И ваши последующие попытки были уже без него.

— Это были разные мужчины. Никто из них не бил меня. Но ничего толкового не вышло.

Колдунья кивнула, а, получив от дочери, принявшей деньги, сигнал к действию, предложила Сандре подойти поближе.

— Скажу ещё раз: я ничем вам не помогаю. Послушайте, как всё происходит. Для начала я кое-что делаю с вами. Всякий раз всё по-новому. Одно только я повторяю без изменения — с тех пор, как я сказала это мужу: я на тебя не в обиде, но получи по заслугам.

— Я на тебя не в обиде…

— Вы получите своё.

— Вы обещаете мне ребёнка?

— Ах, нет же. Только то, что вы заслужили. Ребёнка или что-то ещё.

— …но получи по заслугам.

— Я не знаю, кто научил меня этому. Но такой уж сложился ритуал.

Сандра приблизилась к колдунье Рохас, та обняла руками её голову и стала мять её и вертеть, как мнёт и вертит покупатель арбуз на базаре.

— Это не я вас верчу, — говорила колдунья. — Я и не знаю что творится. Каждый раз самой интересно. Кого-то совсем не касаюсь, другому — в ухо плюну. А вы теперь снимайте юбку.

Колдунья Рохас закатала рукава своей пёстрой одежды, открыв широкие безволосые руки. Зажмурившись от смущения, Сандра ещё хуже стала видеть в этой тёмной комнате, поэтому всё это могло быть её выдумкой, но руки колдуньи представились ей бледно-жёлтыми, влажными и узорными — ребристыми, как брюха удавов.

Отпустив голову Сандры, Шарлотта Рохас взяла её за руку и подвела к проявившемуся в потёмках дивану, где Сандра смогла раздеться. Мрак здесь как будто несколько отступил.

Ситцевая обивка кряжистого, как аллигатор, диванчика, цвела мелкими лилиями, которые, как померещилось Сандре, действительно пахли, но их аромат мешался с чем-то неприятным, может быть запахом гнилой воды, где мог бы обитать аллигатор, или сгнивших стеблей самих цветов. А когда Сандру уложили на диванчик с задранной до плеч юбкой, она ощутила под собой какую-то влагу, и даже как будто бы заметила размазанную по её руке липкую и вязкую белую массу, которая сочилась из раздавленных узорных цветов, улёгшейся на них Сандрой. И неприятный запах крепче ударил ей в нос, окончательно утопив аромат лилий.

Колдунья опустила голову к лицу Сандры, и едва приоткрыв рот, стала водить неожиданно сухими губами, покрывшимися вдруг лепестками потрескавшейся кожи, по её щекам, оставляя на них бледные красные ниточки следов, и нашёптывала какую-то чепуху, которую Сандра глотала, как большую мудрость, как самые важные для её жизни слова. Дыхание колдуньи пахло догоревшим костром и лесным оврагом. «Я не знаю твоего зла и зла тебе не желаю. Я не видела твоего добра и добра тебе не сделаю. Кто знает и видит тебя — воздаст тебе сей же час».

Широко разинув рот, Сандра зевнула, зажмурив глаза, и потом долгое время их не открывала, заметив во сне, что шепчет вслед за колдуньей Рохас ту же чепуху, которая теперь обретала смысл, но — было дряблое, а потому ненадёжное ощущение, — теряла силу.

В комнате всё ещё было почти темно, как от свечного огонька, да и то устроенного где-нибудь в углу, подальше. Но, вместе с тем, чудился Сандре такой звук, какой бывает от ударов настырного насекомого об горящую под потолком лампочку. Частый нежный звон и тоненькое жужжание. Лампы видно не было, но уходя в сон, Сандра явно слышала терзания мошки, бросающейся грудью на искусственный свет, принимаемый ею за настоящий, напрасно бросающейся, а то и вовсе на смерть.

Последнее, что запомнила Сандра, было отражение её пупка в маленьком осколке зеркальца с прилипшими к нему чьими-то длинными чёрными волосами, и нитка, которую колдунья, под своё магическое шептание, тянула между пальцами. И тут стало ясно, отчего её руки были похожи на змеиные брюха: это нитка была плотно на них намотана и сдавливала их, оставаясь невидимой, и руки выглядели ребристыми. Теперь колдунья цепляла нитки большими пальцами, крест-накрест, и медленно снимала их с рук, оборачивая, одновременно с этим, вокруг живота Сандры, не туго затягивала и завязывала на несколько узелков. Усики под крупным овощным носом колдуньи покрылись зёрнышками пота и, пощекотав ими живот Сандры, колдунья громко дунула ей в пупок, а что было дальше наяву — она уже не знала.

Но ей мерещились слова, и ей почудился какой-то приземистый человек, горбун с обезьяньими руками, прильнувший в какой-то момент к левому плечу колдуньи Рохас, словно явившись с проверкой её дел.

Покидая дом Шарлотты Рохас, Сандра была растеряна, отрешена, оторопно ступала по глинистой почве дворика, некогда спасшей Грэйди Рохаса от смерти, и мягко постукивала пальцами по своему животу, словно ожидая скорого ответа.

А увозивший её Билли Рохас, теперь не отрывал от неё взгляда — чистого, острого и дикого, всё так же подпирая затылком потолок, а лбом ветровое стекло старого грузовичка, резво катившего по высохшей за время визита Сандры дороге, сквозь чистый ясный воздух без капли тумана.

⁕ ⁕ ⁕

Ещё до того, как Сандра вернулась домой, она с разочарованием поняла, что колдунья ей ничем не помогла, пускай та не раз предупреждала, что это возможно — вера Сандры была глухой и крепкой; теперь же эта вера лопалась с болью, как пузыри на обваренной коже. Более того, Шарлотта Рохас, похоже, вскрыла у Сандры ту зажившую рану, которая иначе могла и не показаться, но теперь она краснела, обжигала и, кажется, вот-вот должна была полыхнуть настоящая боль. Сандра уже не могла просто так касаться своего живота — внутри тянуло и неприятно теплилось, будто кто-то начинал вязать обещанный узел.

Проснувшись где-то в дороге от ощущения медленно закипавшего нутра, Сандра потёрла глаза и с отвращением убрала руку, почувствовав на щеках и веках прикосновение ломкой острой кожи: её руки были белыми, истрескавшимися, и на ладонях были множественные заусенцы и хлопья сухой твёрдой кожи. Кое-где из-под неё виднелась сырая розовая плоть, как спелый плод под несъедобной неприятной коркой.

Вернувшись домой слабой и напуганной, она села на полу перед зеркалом и смотрела на себя, поразительно истощавшую за недолгое время пути. Подняться на ноги она не смогла, и медленно, на четвереньках, поползла в спальню, где, не сумев ни раздеться, ни забраться на кровать, она заснула у её подножия.

На время сна Сандра очутилась в каком-то грязном закоулке. Здесь она была тем, кого никто в ней не видел, но кем она себя знала в последние годы. Стояла ночь и лунный свет ломился в щёлочку промеж домов, высоких, тесных и пустых, а Сандра слушала зовущий её шёпот и чмокала рваными, обугленными губами, давно не знавшими влаги. Под грязным дырявым свитером, примотанный пластырем к худому животу, у неё был спрятан широкий тяжёлый поварской секач. У потерявшей всё своё Сандры, или того, кем она казалась теперь, уже ничего не было, кроме этого ножа, протухлой одежды, да забившегося в пупок комочка шерсти от свитера.

Приглушённо звучала песня Mr. Bojangles, и появился шёпот, далёкий, говоривший «Сандра! Сандра!». И тот, кто звал её, мог дать ей заново всё то, чего она лишилась, и, стараясь не шуршать губами, она, запустив руку под свитер, гладила шершавой рукой острое лезвие, не раз спасавшее её от крыс, и ловила тихий шёпот, прилетавший издалека — из какого-нибудь мокрого подвала, из-за толстых труб, обмотанных тряпками и крысиными хвостами. И пусть оттуда, и пусть бы ей сам чёрт шептал — только бы он нашёл её, напоил и выходил. И этот шёпот пушинкой кружил над грязными и кислыми волосами Сандры, которая мечтала о встрече со своим благодетелем.

Того или другого, но кого-то она всё-таки встретила. Она лежала на спине и слышала скрип ботинок прохожего, который шёл к ней. Лицо прохожего, белее луны на небе, повисло над Сандрой, и она его узнала, хоть и не видела прежде.

Внешность Малдонадо была приметной и занятной. Его лицо выглядывало между его щёк, которые как взбитые пуховые подушки сжимали нос, губы и подбородок, а глаза прятались под далеко выступающим лбом. Щёки так сильно сжимали нос, что из его широких пор постоянно выползали белые жировые глистики, которые тут же подтирались щеками, а губы насильно были сложены цветочком для поцелуя, который, впрочем, вряд ли мог кому-то достаться.

Он был так горбылив, что, казалось, с его плеч сняли шею, и они остались голыми, а его голова росла из груди. Сноп чёрных густых волос лежал на его крупной круглой голове, а лицо его покоилось на широкой глубокой улыбке, края которой убегали куда-то к затылку; за тонкими губами виднелась стена белых как молоко зубов и это была именно прочная сплошная стена без заметных промежутков между зубами. Длинная озороватая чёлка свисала с выступающего лба, как с утеса, закрывая один глаз. Второй, если не был притворно смиренно направлен в пол, охально по вам разгуливал, забредая в самые сокровенные места, и как бы случайно, как бы заблудившись, заползал прямо в душу. А там уж, прикинувшись медведем, топтал и ломал, извиняясь, впрочем, и раскланиваясь за каждый битый осколок, ещё больше разбивая своими поклонами, но не торопился уходить и не предлагал собрать разбитое.

Руки Малдонадо привлекали внимание особенно. Хоть и был он весьма необычен на вид — горбуны всё же встречаются часто, — а вот таких рук, как у него обычно не увидишь. Начинали они расти повыше головы, а пальцами он мог почесать пятку — такие они были длинные, даже принимая во внимание его сокращённый от горба рост. Кисти рук Малдонадо росли от колена и пальцы скребли землю, делая его похожим на обезьяну. Длинные, очень подвижные и гибкие пальцы, с другой стороны, больше были похожи не на обезьяньи, а на лапки бегущего скорпиончика или паучка — какого-то шустрого создания. Пальцы сгибались непривычно, во множестве мест, как будто состояли из большего, чем принято, количества фаланг. Они всё время были в движении, вздрагивая, дёргаясь, перебирая что-то, быстро, но как-то очень плавно, нежно, ласково, как будто бегали по клавишам фортепиано, лепили глиной образ красавицы или трепетно и искусно заворачивали пойманную паутиной жертву в плотный крепкий кокон.

Отвратительного вида голубовато-чёрные ногти на его больших пальцах словно обволакивали их: не лежали на кончиках пальцев пластинками, как у всех, а словно были надеты на них колпачком, разрезанным снизу.

Одет он был во что-то незаметное, долгополое, вместе с его горбом и руками, тянувшее его к земле, какой-то глухой чёрный халат.

Малдонадо втянул в себя, своими губками-цветочком, пушинку, зовущую Сандру, и та с тоской почувствовала лёгкость и свободу на худом животе, более не холодимом металлом. Свет, отразившийся от затмившего луну лица прохожего, блеснул на широком лезвии поварского ножа, и со звуком, похожим на тот, когда топор врезается в плаху, но только более звонким, молодым, секач расколол череп Сандры, из которого вырвался голос Сэмми Дэвиса, восторженно раскатывающего последний припев песни.

⁕ ⁕ ⁕

Неосторожно поднявшись, Сандра ударилась головой об кровать — как раз тем местом, куда ударили её во сне. Сандра не помнила приснившегося, но на языке у неё была кровь. Ей не приходило в голову, что у её собственной крови был свой вкус, который она знала, и ей стало худо, когда кровь на её языке показалась ей чужой. Сандра, стараясь не глотать, прижала язык к нижней челюсти, и, расправив его края, как крылья ската, отдыхающего на дне океана, напустила в рот слюны — к удивлению, жидкой и обильной, — и, хорошенько размешав в ней чужую кровь, сплюнула эту жидкость в сторону, повторив это ещё несколько раз.

С Сандрой начали происходить какие-то скверные вещи. Ей вспоминалось небывалое, снилось худое, она видела, слышала и чувствовала всякие мерзости.

Беззащитную больную голову Сандры затопило холодное серое болото с задворков колдовского дома, и в его пробудившихся водах, пузырящихся от частого предсмертного дыхания, тонули, едва попавшие туда, ободранные, покалеченные выродки, рождённые и брошенные на произвол чьими-то чёрными душами, скитавшиеся до того в тумане, лежащем на болотных берегах, и скрывающем ещё чёрт знает что. Эти создания, не злые, но ядовитые, навечно гибли в болоте, затопившем рассудок Сандры, отравляя его и замутняя до слепой черноты, откуда в набрежный туман, отплёвываясь, под звон мошкары, выползали новые твари.

Сандра угадывала и своё лицо в букете мучимых своим незавидным уделом лиц, тонущих в серых болотных водах, которые гнилыми бутонами показывались на поверхности, и, насосавшись воздуха, с надутыми до скрипа щеками, снова уходили под воду, а появившись после этого ещё два-три раза, тонули.

Еще несколько дней Сандра пыталась что-то делать, бороться, но понимала, что это бессмысленно, что происходит то, о чём говорила колдунья. Кожа на её пальцах и ладонях высохла, потрескалась и в трещинах постоянно стояла густая кровь. Ноги не держали её, но она их чувствовала и они доставляли ей большие мучения. Она чувствовала их не как прежде, а словно под кожей в них теперь были широкие полые трубы, а в них — то дул ледяной ветер, то кипело масло, то ползали тысячи мелких, колючих насекомых.

Боль в животе ощутимо приливала, а потом и вовсе пролилась густым кисельным потоком ей на ноги, затопившим странные полые трубы, избавившим тем её от мучения, равно как и от всякой пользы и ощущения ног.

⁕ ⁕ ⁕

Поначалу Алек не решался украсть под её остекленевшим взглядом, но, спустя несколько дней, поняв, что ни сказать, ни сделать она ничего не сможет, без стеснений залез в коробочку и вытащил очередные пятьдесят долларов у неё на глазах. Сандра не могла сказать и слова и даже пальцем не могла пригрозить. Она видела его воровство и была этим расстроена. Но что-то обрушилось в ней, когда в его поступке она различила наследие своего распутства, и осознала весь вред своих пороков, которые она оправдывала горем.

Неизвестно почему и какое Алеку было до этого дело, но, с недавнего времени, приходя в дом Сандры, он иногда замечал что-то — по запаху, порядку вещей или даже по температуре, — что помимо Сандры здесь бывает кто-то ещё. Ему слышались их голоса, смех, слышалось, как они зовут Сандру, на своих тонких плечах он едва ли не ощущал их хватку — мужскую, крепкую, слышал запахи их висков и затылков, видел швы на их майках и чувствовал вкус их животов и пальцев. Он глотал жир мяса, которым кормила их Сандра и вместе с ними запивал его сладким вином. Эти ощущения или подозрения были верно связаны не с новыми привычками Сандры, а с возрастом Алека, с которым у него как бы появлялись новые органы чувств.

Попадая к Сандре, Алек словно слышал щелчок пальцев у себя под ухом и только на время этого щелчка он знал всё это и чувствовал, но как только пальцы размыкались, он переставал знать об этом, но последствия оставались с ним, и осторожная зависть, пугливая, но опасная, поселялась в нём, и она была страшнее той, что родилась на паркете и статуэтках, чернилах и моделях автомобилей. Алек не понимал её и не понимал, почему стал чувствовать к Сандре ласку и отвращение.

После таких мимолетных впечатлений Алек ощущал себя вправе взять деньги Сандры. Будто бы она его обидела своими развлечениями с гостями или как бы заставила разделить свои похождения, что он ей может простить за этот незамысловатый подарок из баночки.

Сандра больше никогда не заговорила, лежала без движения, а мать Алека ухаживала за ней. Сандра прожила ещё достаточно для того, чтобы увидеть, как Алек опустошил коробочку, полки шкафа с игрушечными моделями машин, забрал все ручки с золотыми перьями, собрал в доме всё, что мог бы продать. Того, что делал Алек дальше, Сандра к счастью уже не видела и не знала, но до конца она, забыв о себе, терзалась своей виной перед ним и верила в его спасение.