October 14, 2022

Горячая начинка

Городок полыхал. Красные кепочки огоньков, с торчавшими из-под них рыжими вихрами, мелькали тут и там: носились по всему городу с деловитостью посыльных, работающих за двойную плату и хорошие чаевые. Справлялись они умело: с начала беспорядков прошло не больше суток, а маленький Х-ль уже погиб. Уже успели стихнуть крики его обитателей, на смену им поднялись стоны, которые, навалившись один на другой, жужжали как рой насекомых, метавшихся промеж столбов чёрного дыма — поднебесно высоких и плотных, точно сложенных тугими, набитыми золой мешками, – колоннадой нового храма тьмы.

«…та-та-та… стучит сердечко. Было бы мне лучше без тебя? Хотел бы я узнать. Когда-то я и подумать такого не мог. Но я плохо помню. …та-та-та… и грудь в крови. …та-та-та… А как же дальше? …я признаюсь тебе в любви… Да… В чём я признаюсь тебе теперь? Да и кто ты? Та, кто меня целовала? Или та, кто меня покусала?»

Ветерок трепал помятые, в травинках и древесной шелухе, волосы Флойда, и травинки летели, отделяясь от волос, делая Флойда похожим на большой одуванчик. Флойд глядел на свой родной Х-ль с холма — нависавшего над городком подобно игроку, лёгшему на стол перед шахматной доской, — и удивлялся, как скоро огонь съедает знакомые черты города. Горели здания, улицы, деревья: город становился обугленным манекеном, на котором догорал его наряд; становился безликим скелетом, лишённым улыбки родного человека.

За холмом была пустыня, а на ближнем её краю — одно скверное заведение, облюбованное знатоками самых грязных притонов, уже осточертевших им, и находящим в этих стенах последний приют своим сморщенным душам. Это заведение Шерилин и о нём ходит много дурных историй. Так много, что места им всем за стенами не хватает и они готовы пролиться на улочки соседнего Х-ля, названия которого никто уже вскоре и не вспомнит, и будет звать просто Шерилином.

⁕ ⁕ ⁕

Очнувшись на холме — ото сна или от болезни, — Флойд смотрел теперь, как исчезает город, где он родился двадцать семь лет назад. Он оглядывал Х-ль, от центра к окраинам, не узнавая в гигантских головешках знакомых мест, а его глаза мутнели, словно затопляемые чёрными, смешанными с дымом, слезами, которые, пролившись жиденькой кашицей на серые опухшие веки и на ввалившиеся мёртвые щеки, стекали медленно, пока не застывали, и скоро сохли и осыпались чёрной пудрой, незаметной в тёмном воздухе, поднимавшемся вверх в столбах жертвенного дыма.

За жуткой колоннадой не видно было света, пожары озаряли то ли утреннее, то ли вечернее небо. Расквашенное небесное око — светило, раздавленное и размазанное по небу тяжёлыми мешками дыма, — уже и не было оком, а больше походило на растянутую от жадности, желающую всосать в себя побольше, бесстыдную бездонную ноздрю. Столбы дыма, узлами скрученные в жирные тучи, повисли под небесной ноздрёй живописными смоляными усами. Полыхающие городские постройки были, тогда уж, набитым в курительную трубку табаком, а сам город был её чашей. Должно быть, нависший на Х-лем, был всего лишь любитель курения и не думал, что его услада — города смерть.

Разлепив челюсти, Флойд впустил в рот ветерок и пошевелил языком, ощутив на нём сладкий пепел. Чем этот пепел был до пожаров? Корой дерева или кожей человека?

На зубах Флойд нащупал что-то постороннее: постучал по нему языком, отлепил и сплюнул. Пепел на языке, скорее всего, был табачным: сплюнутым оказался раздавленный, мокрый от слюны и крови, окурок. Да, окажись под рукой сигарета — Флойд бы закурил. Уж очень тревожной была ситуация.

В огне пропадали все знакомые места — кинотеатр, храм, закусочная, городской парк; да от каждого погибающего от пожаров закоулка ломило сердце. Флойду даже показалось, что сердце его вконец разломалось — замерло и не бьётся. Он поднял руку, чтобы приложить её к груди, но, не доведя до конца, опустил, отвлёкшись: он узнал в огне и дыму свой дом. Дом, где остались Пэм и Роза — его жена и дочь; в печали и ярости Флойд сжал кулаки. Тогда стало понятно, что в левый кулак сжимать нечего.

Флойд наклонил голову и, сдвинув брови, посмотрел на огрызок своей левой руки, где пониже локтя висели лохмотья кожи, рваные мышцы, вены и артерии, и торчала почти целая локтевая кость, сломанная и отколовшаяся под острым углом, но совсем немного потерявшая в длине. Голова Флойда, наклонившись, опустилась чуть ниже, чем ему хотелось, и легла на плечо, врезавшись ухом в ключицу. Попросту говоря, отвалилась, но, к счастью, не до конца: с левой стороны шея была целой, кожа и мышцы там были нетронуты, но их не хватало, чтобы поддерживать голову — очевидно был повреждён и позвоночник. В горле у Флойда что-то заскрипело и забурлило, и оттуда — из сонных артерий или ярёмных вен — толчками стала выходить кровь — медленная и густая, — и заливать другое плечо. По краю разрыва на шее, под слоями засохшей и свежей, бьющей из горла крови, был ещё слой красного — след, оставленный до крови, — похожий на мазок помады.

Кровь выходила из широкой раны, в которую, как на анатомической модели, шею было видно в разрезе. Так были обнаружены потери: Флойд лишился половины левой руки, и у него была сломана и разорвана шея, в которой не доставало, по крайней мере, трёх позвонков.

С огрызком руки уже ничего нельзя было поделать, а голову Флойд решил поставить на место и поднял её с плеча целой, правой, рукой, пошевелил, чтобы она угнездилась на шеё и отпустил. Фуп! С глухим звуком голова повалилась обратно на плечо, а из-под неё вылетела и упала на землю какая-то косточка — как конфетка Pez из коробочки с откидной крышкой — головой Флойда. Он аккуратно присел, стараясь не гнуть спину, подобрал косточку — треугольную, с отверстием посередине, — и поднёс к заплывшим, истекающим мутными слезами, глазам: шейный позвонок. Он бросил его себе за спину и вытер руку об одежду. Из-за необычного положения головы и ухудшегося зрения, Флойд попал косточкой себе в лоб, легко пошатнувшись от удара.

Между тем, он заметил, что столбы дыма теперь лежали на боку, и клубились не вверх, а в сторону. Ах, ты чёрт, какое же досадное положение! И под рукой у него не было ничего подходящего — деревяшки и бинта или чего-то эдакого — пригодного, чтобы закрепить голову на плечах. Явившееся в досаде желание снова сжать кулаки напомнило ему о горевших в доме Пэм и Розе. Он этого не знал наверняка, но что же делать, если на ум приходит худшее? Конечно, всё может быть иначе. Его жена могла быть более удачливой, и была достаточно находчивой, чтобы уберечь себя и ребёнка. Она могла спрятаться от пожара в их гараже: огонь туда пока не перебрался — от горящего дома его отделяла широкая брусчатая дорожка, тянувшаяся на задний двор; это расстояние давало некоторое время, но не так много, чтобы не волноваться вовсе: ветерок мог и разойтись. И, покачнувшись, Флойд пошёл к дому. Заодно, решил он, в том же гараже обязательно найдётся что-нибудь для закрепления его головы. Ведь больница, как он видел, тоже полыхала.

Но как же медленно он тащился… Должно быть, сказывались его ужасные раны; что ж — хоть боли от них он не чувствовал. Ну же, шевелись, мертвечина!

⁕ ⁕ ⁕

Спускаясь к Х-лю по склону холма, поседевшему за время пожаров, Флойд поднимал ногами клубы пепла, и опрокинутое лицо его озаряли долетавшие из города медного и золотого блеска искры, и был он похож тогда на сошедшего с грозовой тучи молодого демона, явившегося зовущим его гибнущим — в своей минутной тёмной славе. Его медлительность можно было принять за величавый шаг большой особы, если бы не прыгавшая при ходьбе голова, из, которой, кстати, вместе с травинками, без остатков вылетели мысли о том, что же он делал на холме.

Голова болталась на обрывке шеи и каталась по плечу — так и дорогу-то особенно не рассмотришь, да ещё и мутить начнёт, как в морскую качку. Кое-как Флойд приноровился к новому углу зрения и спустился с холма. Глаза его к этому времени заволокло чёрным, точно пенкой отравленного молока, и дальние объекты он видел уже плохо — растёкшимися, разбитыми, — но догадывался о многих по запаху, да и знал он городок, без сомнений, как свои пять пальцев. Оставшиеся пять пальцев.

В Х-ле всё горело, дымилось и пепел кружил в воздухе. Войдя в город, Флойд повстречал людей — таких же, как он сам: израненные, полусонные, они что-то мычали, гудели, стонали. Толпа пахла горькой редькой с мёдом: таким Флойду померещился запах тлена. Кто-то из толпы был так же без руки, кто-то — с развороченной грудной клеткой, откуда торчали осколки рёбер, лёгкие, сердце; кто-то был без ног и волочился по земле, подтягиваясь на руках, а кто-то был целёхонький, и, кажется, совсем не пострадал от пожаров или какой другой напасти, сделавшей жителей Х-ля такими, как Флойд. Но и эти тоже были кислыми, сонливыми, неповоротливыми, хоть и не лишились никаких конечностей. Может, это всё от дыма? А был один, от которого осталась одна голова. Подойдя ближе, Флойд узнал его: это был священник — отец Бобби. Он разглядел его бордовый нос и густые рыжие брови, похожие на клоки кошачьей шерсти. Отец Бобби крутил невидящими воспалёнными от чёрных слёз глазами и лизал кончиком серого языка чей-то палец, лежавший перед ним. А год назад он таким не был. Тогда он венчал Флойда и Пэм. Долгожданное слияние двух влюблённых, не знавших большей радости. Теперь-то эту радость они превзойдут. Ещё немного и появится Роза.

За головой священника поднимался храм. Силуэт здания реял в трепете пекла и, медленно сгорая, уносился к чёрному небу, словно кто-то отщипывал от него по кусочку и всасывал своей необъятной ноздрёй.

В дверях храма метался голубь со свёрнутой на грудь шеей, взлетал невысоко и бился об землю; хватал коготками невидимое, бросал и снова взлетал, взмахивая окроплёнными своей кровью крыльями, взбивая покоящийся на земле и в воздухе пепел. В обращённом к небу чернильном птичьем глазе мелькали отражения круживших в воздухе, тлевших искорок, летевших над городом, подобно несметной стае мотыльков-однодневок.

Флойд хотел кивнуть голове священника в знак приветствия, но его собственная голова не отреагировала на это желание, и он просто пошёл дальше. Как бы она действительно не отвалилась: катается по плечу и вот-вот упадёт на грудь, а этого шея уже не выдержит, и отпустит свою ношу.

— Пэ-э-э-эм… — не своим голосом протянул на ходу Флойд, и постарался идти быстрее, хотя внешне этого не стало заметно.

⁕ ⁕ ⁕

Чем ближе Флойд подходил к дому, тем крепче становилась дымка на его глазах, тем черней была дорога, ведущая к дому. Следы, не отстававшие от тихого шага Флойда, стиравшего с земли чёрную пыль, блестели, как очищенные от золы трубы: прах на земле был таким чёрным, что асфальт под ним казался сверкающим серебром.

Вспомнив про ту свою руку, которая могла похвастаться целой кистью, Флойд догадался воспользоваться ею, чтобы придержать свою голову и снять нагрузку с раненной шеи. Схватив себя за волосы, он вновь поднял голову и пристроил её на шее — на законном месте — только на этот раз не стал отпускать, а так и пошёл, придерживая голову за волосы.

Городок Х-ль был небольшой — всего пара тысяч жителей, и сейчас Флойд видел большинство из них на улицах — вялых, стонущих, и, по большей части, израненных. Никто не кричал, все только стенали или просто молчали. Некоторые что-то жевали: поедали чьи-то ноги, животы, щёки, глаза; разбивали мёртвым головы, чтобы съесть мозги.

Как появились пожары? Флойд не имел ни малейшего понятия. Ему никак было не вспомнить, с чего всё началось. Впрочем, его это не сильно тревожило. Сейчас его совсем ничего не тревожило. Он просто шёл, не спеша ковылял куда-то — он уже и сам не знал куда. Ах, да — к дому.

Хотелось курить, но под рукой не было сигареты. Надо было срочно что-то пожевать, чтобы утешить желание закурить. И тут как раз Флойд на что-то наступил. Он остановился и рукой наклонил голову, чтобы посмотреть. Это было ухо и кусок щеки, выдранные с чьего-то лица. Флойд нерешительно нагнулся и подобрал находку. Для этого ему пришлось воспользоваться рабочей рукой и он отпустил голову и она повисла, так, что ему опять стало неудобно смотреть, и он расстроенно прогудел. Сжав в зубах ухо со щекой, Флойд вновь схватил себя за волосы и поставил голову на место. А потом заработал челюстями.

⁕ ⁕ ⁕

Лёгкая закуска оказалась не только вкусной, но и благотворно повлияла на слабое тело Флойда: шаг его стал шире и крепче, а пенка на его глаза начала растворяться. Впрочем, плохое зрение не было ему помехой: этот город он прошёл бы и слепым, так он хорошо его знал. Для Флойда Х-ль был всей его жизнью. Он родился здесь, и никогда не жил где-то ещё, да и не собирался. Городок был маленький, но Флойд любил его всем сердцем. Проходя мимо широкой бетонной лестницы здания младшей школы, Флойд с тёплой грустью вспомнил свои школьные годы. Когда-то он поднимался по этой лестнице и шёл в класс — на урок к мисс Роули; а теперь он видел на ступеньках четверых ребятишек, деливших на всех уже пожилую, но всё ещё ходившую в девках, — Гвен Роули. Мальчики, которые грызли учительницу, были щупленькими и бледными, и Флойд подумал, что родителям стоило бы больше заботиться об их рационе, и не позволять питаться, чем попало.

Недалеко от школы, на углу с центральной улицей, была закусочная, которой, сколько Флойд помнил, заведовал мистер Фройберг. Именно ему Флойд был обязан встречей с Пэм, которую мистер Фройберг взял к себе в официантки, после чего Флойд стал самым преданным посетителем закусочной. В каждую свою смену Пэм наблюдала за столиком, неизменно занятым темноволосым мальчишкой с опьянелым взглядом, который, впрочем, заказывал только шоколадный молочный коктейль, а не алкоголь, а после себя оставлял любовные признания в стихах на салфетках. Теперь закусочная горела, а мистер Фройберг стоял у окна и отрывал от руки поджарившегося клиента куски мяса и ел их. Флойд хотел указать мистеру Фройбергу на то, что он ненароком подхватил от оконной рамы язычок пламени и теперь горел и сам, но для этого нужно было бы свернуть в сторону от намеченного пути, а он и так шёл слишком медленно. Поэтому, он просто открыл рот и прохрипел что-то в сторону Фройберга. От этого в горле у него закипело, и кровь оттуда на время пошла быстрее.

Запахло жжёным сахаром и сливочным маслом: впереди виднелся кинотеатр. Он всегда пользовался любовью у жителей, и даже сейчас, видимо по старой памяти, густой закисшей толпой стекался туда стонущий народ: огромным медлительным слизнем ползла ко входу толпа, оставляя за собой шлейф сверкающего серебром асфальта, заляпанного темно-красными кляксами и усеянного частями тел и косточек, выпадавших из людей, как те же конфетки из коробочек. Кинотеатр пока не горел, но над ним поднимался дымок, который закручивался двумя кольцами — катушками кинопроектора, по которым бежала плёнка с последним фильмом для Х-ля.

До слуха Флойда донеслись треск и бульканье, которые он принял за звуки своего пустого желудка, но это оказалось кое-что другое. Трещала издыхающая сирена полицейской машины, а саму машину Флойд увидел впереди — в стене продуктового магазинчика. Эта машина, с включёнными стоп-сигналами (уже блёклыми, гаснущими от разряженного аккумулятора), торчала из стены, куда врезалась на полном ходу и пробила её.

В синеватых зеркальных стёклах полицейской машины отражалось происходившее в переулке за магазинчиком: трёхногая собака и полицейский, разорванный от брюха, лакали вместе из коричневой лужи. Лужа постепенно перемещалась за полицейского — вытекала из него с другой стороны.

Врезавшихся, перевёрнутых и просто брошенных посреди дороги машин вообще было много. Гражданские, полицейские, пожарные и машины скорой помощи лежали смятыми, сгоревшими и догорающими и, похоже, стали причиной пожаров. Отчасти, по крайней мере.

Флойд и не заметил, но теперь он непрерывно стонал. Тихо, мягко и монотонно. Как те бесстыдные плешивцы, что подглядывают за женщинами в туалетах. Интересно, сколько мужчин ни разу в жизни не бывали в женском туалете? Флойду довелось побывать там совсем недавно. Это произошло вскоре после свадьбы, когда они с Пэм гуляли в парке и ели консервированные персики, сидя на траве. Вскоре Пэм плохо себя почувствовала, и Флойд отвёл её в женский туалет, где Пэм стошнило. Рози тогда было три недели.

Был он там однажды, с Пэм, но возле него бывал не раз. Началось это с того дня, лет двенадцать назад, когда он, покуривая за кустами в парке, увидел мисс Роули и последовал за нею до туалета в предвкушении первых ощущений в неведомом.

Но это было так давно, и, наверняка, прошло бесследно.

⁕ ⁕ ⁕

Флойд стоял посреди двора за каким-то полыхающим зданием: он не узнавал собственный дом, откуда ушёл прошлым вечером.

Нельзя сказать, что они с Пэм поссорились, но после его ухода ей стало горько. Пэм почувствовала себя обманутой или задетой подлостью; можно сказать, что ей стало страшно — от чувства близкого предательства, случившегося или грядущего. Отчего она это почувствовала — совершенно непонятно, ведь ничего плохого Флойд не сказал ей и не сделал. Но, видимо, происходило порою кое-что, чего Пэм не замечала, но вместе с примечательными событиями собирала в памяти, как неприметную налипшую пыль, которая оседала постепенно где-то в затылке, пока, наконец, не накопилось её изрядно. Нет, углядеть её пока ещё было нелегко, но можно было услышать её мокрый, тяжёлый запах. Кто же разберёт, что это были за пылинки, слепленные теперь в дрожащую газовую массу? Пэм только догадывалась. Флойд в разговоре с ней не отвечал на некоторые её вопросы. Но не специально же он молчал. Мог и не слышать. Это случилось прошлым вечером, да и происходило время от времени в недавние дни. Пэм, наверно, тихо говорила. Он не отвечал, как будто не слышал, но только чуточку морщился. С его здоровьем явно было что-то не то — плохо слышал, да ещё постоянно замерзал: он подолгу засиживался в ванной — наверно, грелся в горячей воде. Пэм стоило бы проявлять больше заботы о муже — так, как он заботился о ней: каждый день старался уложить её в постель как можно раньше, а утром ходил на цыпочках, чтобы не разбудить.

Прошлым вечером он ушёл, не сумев отправить её спать. Сам не зная куда, сам не зная зачем. Но только сам-то он и не знал. Шёл, встречал кого-то — всё, конечно, знакомых людей. Но засела в нём зараза — хотелось ему отвечать невпопад, хотелось грубить, хотелось толкать и плевать — браниться на разные лады. И по дороге, ведшей его за плечи застывшего перед клетчатой доской игрока, Флойд не кивнул одному встречному, другому не улыбнулся, а третьего облил таким взглядом, что тому стало больно. На край города он вышел осатаневший, да и махнул на холм.

Множество коварных болезней знает человек. Колыбель одних для него тайна, другие он нашёл и истребил. Но те болезни, что коварней всех, что быстрей чумы гноят города, что подлей деменции лишают разума, человеку более всех опасны, но редкий смельчак отважится выйти на бой с такими болезнями, ведь не каждый-то и узнает их в себе и не каждый-то отступит перед их прелестью, потому что колыбель их — в душе человека.

Оттуда и приходят самые прожорливые и затяжные пожары.

⁕ ⁕ ⁕

Итак, проведя ночь чёрт знает где, Флойд стоял посреди своего двора. Видок у Флойда был что надо: длинная острая кость на месте левой руки, правой Флойд держит себя за волосы, точно барон Мюнхгаузен, челюсти работают, как заведённые: по дороге он ещё что-то подобрал, теперь уже и не понять — что, но это походило на скальп — кожа и много волос: они торчали у него изо рта целыми прядями, слипшимися от крови, и казалось, что Флойд проглотил гусеницу или какое-то крупное насекомое, и его конечности болтались снаружи, пока он жевал его; отсутствующий взгляд, как будто он перебрал таблеток, и, кажется, вся его кровь теперь покрывала его снаружи: хоть она и медленно выходила, но успела уже вся вытечь из раны на шее; вся его одежда — чем бы это ни было когда-то, — теперь стала тёмной от крови и выглядела коричневым комбинезоном. А лицо его было в пыли, пепле и крови — в основном, чужой. Удивительно, но подхваченная по дороге еда придала ему большую силу и крепость: он остановился во дворе, будто бы отдыхая от быстрой ходьбы.

Гараж, как он и предполагал, был пока невредим. Флойд встал у двери в гараж и, вместо того, чтобы взяться за ручку, начал биться об дверь всем телом и скрестись костью, торчавшей вместо руки. Дверь дребезжала, но не поддавалась. Но и Флойд не уступал — у него было всё время этого мира — хоть, у самого мира времени, кажется, уже не осталось — и немалая часть его силы, и он старательно бился об дверь, не отпуская свои волосы, чтобы голова, между прочим, не отвалилась. Спустя какое-то время — Флойду теперь было всё равно прошла минута или час — дверь треснула и провалилась. Не успев сориентироваться, Флойд издал испуганное горловое клокотание и приземлился на пол гаража верхом на двери. От пола поднялась пыль, Флойд при падении выпустил из руки волосы и его голова от удара об пол, подпрыгнула — насколько позволяла рваная шея — и её забросило на спину. Что оказалось весьма кстати, учитывая тот факт, что то место, где голове было положено быть, поразило выстрелом из ружья, и, если бы не чудеса анатомии обновлённого Флойда, то его голова разлетелась бы на кусочки, к чертям собачьим.

— Ох! Флойд… — узнала его Пэм.

Она опустила ружьё, но подходить к мужу не стала, а, наоборот, сделала шаг назад, придерживая рукою круглый живот.

— Ты вернулся.

Флойд вращал глазами, пытаясь подстроиться под своё теперь уже вдвойне непривычное положение: он лежал на земле, а его голова — развёрнутая и перевёрнутая — лежала на его спине. Флойд начал действовать: сгрёб свои волосы, уже принявшие на макушке форму внутренней части его сжатого кулака, повернул голову носом вперёд, и, согнув левую руку, так, что кость легла плашмя на пол, опёрся на неё, и неуклюже поднялся.

Пэм отошла ещё на пару шагов.

— Спокойно, Флойд, — сказала она.

А он сказал:

— И-и-и-у-у-у-э-э-э-м, — и пошатнулся.

За спиной у Пэм что-то звонко лопнуло и она лихо обернулась, готовая выстрелить. Это разбилось окно, которое теперь жадно лизали языки пламени, уже обглодавшие весь дом и готовые проглотить гараж: деловитые огоньки, в красных кепочках и с рыжими вихрами, добрались до последнего адресата в городе. Положение Пэм становилось скверным. Но она держалась и собиралась дать отпор.

— Боюсь, что мне тебя уже не спасти, Флойди. Я бы и на себя рукой махнула, если бы не Рози, — Пэм погладила локтем живот. — Тебе нужно уйти, Флойд.

— Э-э-э-м.

— Ради Бога, Флойд, проваливай!

Передёрнув цевьё, Пэм направила ружьё на Флойда.

— Уходи, Флойд. Я знаю, что ты уже умер, но всё равно не хочу стрелять в тебя. Если мы сможем без этого обойтись — прекрасно; мне ни к чему эти воспоминания. Довольно того, что я увидела тебя таким. Уйди с дороги и дай нам спастись!

Глаза Флойда были всё такими же стеклянными, в них не было ни капли узнавания. Это существо, кажется, угрожало ему. Он его не боялся, он ничего не боялся, просто оно могло доставить ему неудобства. Но выглядело оно аппетитно. Крайне привлекательно! Даже лучше тех ушей и волос, что ему приходилось жевать всю дорогу. И тем более, у этого существа была… начинка. Флойд видел его живот, и даже видел, как он пульсирует. Принюхавшись, Флойд заурчал. Сла-адость. Сла-адкая еда-а…

— Пэ-э-эм… у-у-чи-ит… эр-дэ-эчшшшш… — он протянул забытые слова.

Существо что-то запричитало и выше подняло оружие. Чёрт, оно сейчас выстрелит!

Пэм не повезло. Один из языков пламени вывалился из пасти окна слишком далеко и первым на его пути оказался стофунтовый баллон с пропаном, который взорвался и, как таран, полетел в сторону Пэм, и всей своей тяжестью, на скорости сорока миль в час, врезался ей в затылок. На этом он не остановился, а смял и сбрил пол её головы, раздавив этот кусок о противоположную стену, пролетев прямо мимо левого уха Флойда, после чего взорвался. Бело-голубое пламя в мгновение окрасилось жёлтым и этим взрывом Флойда отбросило прямо к ногам Пэм. Выше носа Пэм больше не было. Кровь наполнила срез её головы и, как вода из переполненной раковины, потекла со всех сторон вниз. Пэм уронила ружьё и тихо опустилась на пол. Флойд посмотрел на её голову, потом повернулся к баллону, размазавшему о стену часть головы Пэм. Мозг было жалко. Живой мозг — это должно быть вкусно. И глаза тоже пропали. Жаль и глаза. Но главного блюда Флойда всё же не лишили. Он почти улыбнулся, глядя на круглый раздувшийся живот Пэм. Его ждёт настоящий королевский десерт. Только как бы до него добраться?

Пламя стояло стенами вокруг Флойда, ярко освещая помещение. Флойд совсем забыл про огонь. Зато, он вспомнил про свою руку. Не ту, которой держал голову, а другую. Кость, что была у него вместо руки, послужит отличным консервным ножом. И его ждёт кое-что получше персиков. Флойд вспорол живот Пэм и раздвинул половинки в стороны. Вот он. Сладкий, нежный плод. Даже глаза Флойда ожили — заблестели, заиграли. Он очарованно захрипел, склонился над растерзанным животом своей жены, и целиком погрузил в него голову, разжав кулак. Флойд с упоением наслаждался своей добычей и не обращал внимания на то, что его тело полыхает жёлтым пламенем.

С Флойдом горела и Пэм. А в её нагрудном кармашке горела салфетка. Аккуратно сложенная, кремового цвета салфетка, с эмблемой закусочной Фройберга в уголке. На салфетке — слова, которым Пэм верила всю жизнь, с тех пор, как пятнадцатилетний мальчишка осмелился сообщить их ей. Жаль, что сам он перестал им верить, и только раздражался, вспоминая.

«Пэм-пэм-пэм!» — стучит сердечко! Голубем бьётся, грудь в крови. Выслушай, Пэм, моё словечко: Я признаюсь тебе в любви!

Я впечатлён тобой, девчонка, Светом лицо мне облила ты. И восхищенье брезжит звонко На острие зрачка иглы.

На бесконечной ленте жизни Я бы хотел тебя одну Сопровождать, и все капризы, Желанья твои я исполню.

Желанье моё — одно, простое: Будь мне женой, на зависть всем. Чтобы со мной восхищались тобою: «Вот он, а с ним — принцесса Пэм!»

Маленький Х-ль погиб. Стоны его обитателей, навалившись один на другой, жужжали как рой насекомых, метавшихся промеж столбов чёрного дыма — колоннадой нового храма тьмы. Эти стоны были как первые, опасливые молитвы, повторяемые вслед за притаившимся напоследок, но грядущим, вечным насельником этого храма, возносимые ему самому. Весь он ещё не явился, но в раскрытых глотках жителей Х-ля виднелись его пальцы, скребущие их языки, в их обгоревших ушах вертелись его глаза, а его хребтом были обёрнуты их сломанные шеи.

Что ему Х-ль? Будет ему храм во весь мир — тогда и явится.