Переселенцы
Последней сдалась мать. Пока она дубасила сковородкой десятки этих тварей, моргая от брызгавшей слизи, крови и остатков пастушьего пирога, и часто выдыхая носом из-за дурного незнакомого запаха, трое ползучих огурцов прошмыгнули мимо. Вскарабкались по занавескам — с узором из красных драконов, оттуда — на потолок, а потом — прямо над кроваткой младенца — выгнули спинки, расслабились и, отдавшись силе притяжения чужеродной планеты, упали прямо на малыша. Там уж они сдулись и выбросили из себя волосистые пучки, которые тут же расправились и, подрагивая, в несколько секунд расползлись по всему телу улыбавшегося ребёнка, проникли во все возможные отверстия, встретились внутри, сцепились и натянулись, получив контроль над малышом. Большой грех, как говорят валлийцы, в щёлку пролезает. Не передать горя, с которым наблюдала мать невиданное воплощение этих слов. Скользкие кожурки захватчиков остались лежать снаружи, подрагивая на крохотном животе и личике, на пелёнке и одеяле. Тогда руки миссис Причард и опустились, и она позволила выжившим после её сокрушительной атаки гадам проникнуть в неё дрожащими волоконцами и, вслед за выпавшей из её руки сковородкой, упала и сама.
Так, всего лишь за пять минут, в один обычный, вроде бы, вечер, семья Причардов, переселенцев из Кардиффа, была порабощена маленькими чёрными ползучими гадами, оказавшимися на этой планете вероятно неслучайно, но нагрянувшими в дом именно этого семейства во время их вечерней трапезы по стечению всяких обстоятельств или, так сказать, на дурака.
В дураках остались Причарды, в чём ползучие гады и не сомневались, хоть и потеряли в ходе яростного выступления хозяйки дома добрую часть своих соотечественников. Граффад Причард, Гвинет Причард, и Сиана Причард — вот те никудышные валлийцы и добрые американцы, чей последний ужин был так хамски прерван и на том окончен. Был ещё и Таффи Причард, малыш, не знавший родины предков, не разделивший с родными ужина, но всё же павший, на глазах у матери.
Старшим Причардам было по сорок лет, оба они были белобрысы и остроносы. Граффад, с другой стороны, был высок — больше шести футов, — а Гвинет, не пригибаясь, могла пройти у него под мышкой. Сиане было четырнадцать и она ещё росла, но сейчас как раз была с мать. Бёдра у Гвинет были широкими, такими, что она могла носить на них кофейник с чашками, как на подносе. Сиана же была, как отец, худой, и сервизы на ней не держались. У матери с дочерью были большие зеленоватые глаза, у отца глаза были серые и совсем небольшие. У него был высокий лоб, как и у дочери, а его крупный подбородок, похожий на трёхфунтовый булыжник, она, к счастью, не унаследовала: у Сианы он был незаметным, как у Гвинет. А вот нос у девочки был крупноват и толстоват — в подарок от какого-нибудь ещё родственника, или как-нибудь по своей воле. Про Таффи, которому было только пять месяцев, можно сказать, что волосы у него были песочного цвета, что он был пухлый, с двойным подбородком, и, на радость родителям, был вечно всем доволен, не плакал, а только улыбался своим пустым ротиком.
Это всё Причарды и они, как видно, кое-как различались. Если же взяться за описание сотен ползучих огурцов-захватчиков, то никаких отличий, кажется, невозможно будет заметить. Все как один — чёрные жирные слизни. Возможно, присмотревшись к их мордочкам — разобравшись прежде с какого конца эта мордочка, чтобы не обидеть — и спутанным волосистым пучкам, можно, вероятно, разглядеть и личность. Приглядишься, например, к пучкам, а они и по-разному спутаны: у кого-то с узелками, а у кого-то — так, внакидку, а другой — совсем аккуратист: у него и причёсано всё и уложено, без комочков.
Истребители сознания членов семейства Причардов — да-да, в отличии от кровожадной валлийки Гвинет, они никого не убивали, а только захватывали — и экспроприаторы их тел были размером с носок и больше всего походили на морские огурцы, с отверстиями в заду и на морде, разницу между которыми беглым взглядом понять было сложно. Но, в отличии от лежебок морских огурцов, эти существа двигались быстро и резко, как мелкие пустынные ящерицы. Прыткие, сообразительные засранцы с кожистым панцирем чёрного цвета, отливающего красным, они пытались добраться до любого из отверстий в человеческом теле, после чего выдавливали из себя мотки волосочков, которые с быстротой нападающей кобры ныряли в эти отверстия, а скоро и во все остальные, закупоривали их, встречались друг с дружкой внутри, обнимались, вязались между собой и стягивались, а потом пушились и чёрт-те как ещё множились в объёме и обволакивали каждый до последнего орган, в том числе и мозг. Человек тогда умирал сознанием, впадал в какую-то спячку, часа на четыре, а после вставал, обладая уже не своим разумом, а огуречным. Кожистая оболочка, служившая мешком для волосочков, за время спячки сохла, пока вконец не высыхала, трескалась и рассыпалась в пыль, а шнурки-волосики, оставшиеся снаружи, втягивались внутрь, так что с виду очнувшийся человек был вполне нормальным и о насильственном проникновении инопланетного огурца ничто не говорило. Спустя время, шнурочки покидали тело человека в новых оболочках: передав носителю всё лучшее в себе, они напитывались его соками, густевшими на них свеженькими гладкими мешочками, а как-нибудь поутру, с петухами, выскальзывали из заднего прохода человека, обогащённого инопланетным разумом.
⁕ ⁕ ⁕
Вонь от ползучих гадов, похожая на запах гнилой воды, постепенно стихла, и, когда в комнату, где лежали миссис Причард и карапуз Таффи, вошёл Граффад Причард, никакого запаха он не почувствовал. Он только увидел тёмное пятно на полу возле жены — единственный внешний след, оставленный незваными гостями — и потряс её, чтобы разбудить и узнать, как она себя чувствует. Миссис Причард ответила своим голосом, но словами своего захватчика, что чувствует она себя лучше, чем можно было представить.
Захватить человеческое или чьё-то ещё тело могут от одного до, в теории, бесконечного числа ползунов, а разум у очнувшегося организма будет либо коллективный, смешанный, либо принадлежащий только одному из захватчиков, если его умственные способности будут явно превосходить те же качества его товарищей.
Таким образом обстояло дело и с Гвинет Причард. То есть, ей и попался такой вот выскочка, космический огурец-молодец, башковитый Стив. Имя, конечно, упрощено, потому что огуречные именишки — это ведь не знамо что в человеческом понимании; никуда такие имена не годятся, а потому — Стив.
Стиву это его превосходство было до фонаря и теперешнее положение — совсем не в радость. Он бы и не полез в миссис Причард, но как-то неудобно стало при своих, а уж то, что он окажется среди всех ещё и самым большим умником, он никак не ожидал. В общем, Стив смалодушничал и очнулся теперь, на свою голову, в образе Гвинет Причард и на него, ввиду обстоятельств, со стороны огуречного начальства возлагались большие надежды.
А Стив — бедный Стив! — всё ещё переживал, с отчаянной, болезненной горечью своё последнее утро с любимой.
— Биби, любовь моя, как тебе нравится этот галстук? — Стив примерял синий галстук в бежевый горох. — Я думаю надеть с ним свою бежевую сорочку и серый шерстяной жилет.
— Ты же знаешь, Стивчик, что я полностью доверяю твоему вкусу. Вот и сейчас твои намерения звучат исключительно привлекательно и, я думаю, земляне падут ниц пред столь изысканно одетым… посетителем.
— Ни к чему юлить, Биби. Захватчиком. Подлым узурпатором. Какой позор, Биби! Как нам не повезло родиться в этой примитивной стране, в такой твердолобой власти.
А вот, между прочим, местечко для одной мысли: оскорбительным должно быть для мирных жителей, скажем, Марса, когда всяких забияк, пускай даже они и являются жителями одной планеты, называют «марсианами». Ведь наверняка забияки — шпана из неблагополучного района средненькой какой-нибудь страны Марса, а вовсе не сборная планеты. Или это представители одной из наций, известной своей горячей кровью и воинственным нравом, которые затюкали и родную планету, а теперь вот решили поскандалить на Земле. Проще говоря, странно представлять себе инопланетных буянов выжимкой целой планеты и не думать о разделении её на страны и народности, пускай она и меньше Земли. Кроме прочего, это могут быть и тамошние преступники, перебившие тюремную охрану и угнавшие звездолёт. Я только прошу быть деликатнее, чтобы не обидеть непричастных. А вот здесь, как мы понимаем, и сам будущий захватчик недоволен своим начальством, да и своим поведением.
— О, Стив, не стоит в очередной раз стонать об этом. Мы ведь с тобой давно всё обсудили. Нам надо только потерпеть. Совсем немного. Конечно, жаль ту планету и её обитателей, но ничего не поделаешь. Главное — стиснуть зубы, Стив. Нам с тобой, вдвоём. И перетерпеть. Это ведь займет не так много времени. Ты быстро справишься; как только вы… ох, чёрт… захватите… как только вы захватите эту…
— …эту Землю, ты вернёшься ко мне, Стив, и мы больше не расстанемся. Ты уйдешь в отставку, у нас родятся Барни, Гвен и Сэнди и счастливей нас никого уже не будет.
Они чмокнулись своими попами или мордочками, пощекотав друг друга шнурошками-макарошками, позавтракали и простились.
В одном Биби и Стив обманывали друг друга: ни один из землян не мог увидеть горох на галстуке Стива или его серый шерстяной жилет: неорганические ткани и вещества за время прохождения звездолёта внутри межгалактического ультраскоростного тоннеля сгорали и внеземные формы жизни оказывались на этой планете в своём естественном, обнажённом виде. Тем более, что никаких галстуков и сорочек у Стива не было: он носил такие же галстуки каким был Стивом.
⁕ ⁕ ⁕
Глазастая Сиана, проглотив кусок маминого пастушьего пирога — которым миссис Пи пыталась напомнить семье об их корнях, — подавилась им и закашлялась: она выскочила из-за стола, указывая родителям на нечто за окном, и спутала этим все планы огурцов, которые намеревались нежданно нагрянуть и сцапать занятое ужином семейство.
То, что увидела Сиана, больше всего походило на кишку тёмно-зелёного цвета, измазанную чем-то вроде верникса, первородной слизи — такого же вот бело-серого вещества, в каком являются на свет земные человеческие дети. Кишка болталась за окном и капала клейкой слизью на высаженные Гвинет Причард на балконе жёлтые уэльские маки, которые и так уже скуксились от кислого бруклинского воздуха, а от инопланетной смазки так и вовсе чуть ли не заверещали в голос и подохли. Кишка, покачнувшись, влетела в открытое окно, тяжело шлёпнулась на кухонный пол — с таким звуком, будто мокрым полотенцем огрели кого-то по голой заднице — и, за мгновение раздувшись, взорвалась и выбросила наружу сотни своих пассажиров — инопланетных огурцов, среди которых был и Стив — недовольный и угнетённый, но всё-таки заведённый всеобщим задором и отчаянием. И вот все эти ползуны, юркие огурчики, принялись пугать и нападать, и тут же завладели Граффадом, что вызвало дружный визг Гвинет и Сианы, которые мигом выбежали из кухни. Миссис Пи, как мы помним, успела схватить сковородку с остатками ужина, и побежала оберегать своего малыша, Таффи. А Сиана, спрятавшись по дороге в ванной, встала на колени перед унитазом и принялась блевать пастушьим пирогом. В наказание за такое неуважение к родине, из непереваренной массы теста, ягнёнка и картофеля, в её рот и ноздри, глаза и уши, выстрелили ножки-макарошки космических огурцов, которые, подтянувшись, как альпинисты на верёвках, вынырнули из унитаза.
⁕ ⁕ ⁕
Следующим утром в дверь квартиры Причардов постучался управляющий зданием — Тоба Гад, по прозвищу «Бруклинский петух», чтобы взять с Причардов плату за жильё, да и так — задать пыли. Ему открыла Гвинет и пригласила войти. Внутри она без лишних слов разделась перед ним, а он, тоже молча, овладел ею, в мыслях радостно назвав её нафкой. И вот, когда Тоба уже готов был петь от удовольствия, он с огорчением почувствовал, что там, где из него должно было выйти, в него вошли, а дальше Тоба Гад ушёл в спячку. Пронырливый Бруклинский петух знал — и лично, лично! — весь Бруклин и пол-Нью-Йорка, а потому город вскоре был захвачен.
На третьи сутки после завоевания семьи Причардов Стив уже вовсю лобызал свою Биби и в тот день был зачат их первенец.