April 19, 2022

Золотые слова

Что плохого в том, что я не говорю много? Вы мне скажете — если есть язык, а вокруг щёки, то надо этим пользоваться. И я не буду с вами спорить, потому что у меня есть мозг, а вокруг — голова. Но пользоваться надо хорошо и в меру. Я не говорю много, я говорю аккуратно. Места есть всякие и есть такие, где за большие разговоры режут язык и горло. Надо говорить аккуратно и вежливо, чтобы нарочно никого не тревожить.

Был Карлос Мозес по кличке «Испанский горох». Почему его так звали? Во-первых, он был испанцем. Или походил на такого. А во-вторых, его причиндал, говорят, был с горохоньку. Вот тех, кто так говорит, и режут. «Ему всё нипочём», говорят другие. И говорят до сих пор, целыми языками.

А Салли Кун, которого Карлос привёл на дело с букмекерской конторой китайца Джо, был дурак и сволочь. И слава Б-гу, а то не быть мне, где я есть. Его прозвище было «Баба», а другое — «Стерва». Когда-то он был толстяком, а потом похудел, и теперь складки с его пуза свисали юбкой; но вообще-то Бабой его прозвали не за юбку, а за нутро: я знал Салли в то время, когда все его складки ещё не висли юбкой, а были расправлены и натянуты пузом. Он и тогда был сволочь и звался Бабой, а значит складки юбкой ни при чём.

Салли говорил так аккуратно, как свинья жрёт аккуратно. И, как свинью, ждал его один конец. Не раз качали головой окружающие: своим языком он перережет себе горло.

И что вы думаете — так и вышло. Сперва позвонили в ту дверь, за которой жил Салли. Потом её открыли и вошли. А потом Карлос Мозес по кличке «Испанский горох» горевал и охал, потому что Салли целовал в ушки полицайских и сочинял им сказки про него и всех ребят, с которыми он грабанул китайца Джо. За это Салли получил номер в гостинице, где ждал суда. А на суде уж Карлосу с ребятами досталось бы: и на орехи, и на горохи. Так что Салли надо было резать. Разумеется, брать его к китайцам было ошибкой, ведь натура Салли не была секретом, но эта оплошность Карлоса никак не годилась в оправдание поступка Салли.

Ну-с, тогда меня и вызвали — резать Салли на здоровье Карлосу, чтобы он не горевал и не охал. Меня, звавшегося Моэлем Шетом — человека с маститым носом, которому завидовала вся наша округа, отчего иногда меня звали и Шнобелем Шетом. А моэль, если вы спросите, — есть тот, кто режет крайнюю плоть — шарфики на питьках. Я же резал людей, которые забыли о том, что они люди, которые были как эта крайняя плоть.

Только меня вызвали, а скоро я уже и знал, где искать болтуна. Вот что значит водиться с Берлом, который кормит пончиками весь город. А почему так происходит, спрашиваете вы с интересом? Потому что Берлик лепит такие пончики, какие раз попробуешь и бросишь свой дом, чтобы переехать к Берлику, спать у его ног, и кушать эти пончики каждый день и помногу, а по ночам целовать колени его ног за всё своё счастье.

Но один балбес потерпел крах с Берловыми пончиками: Контуженный Боб сильно перекушал у Берлика, а дома сел облегчить своё бремя, где его и контузило от стараний облегчиться. Но все прочие были только счастливы и не контузились.

Так вот Берлик знал куда направить свои уши и кому передать услышанное. Салли держали в гостинице «Машка» под опекой четырёх, а то и пяти полицайских. Преобразив свою внешность сбритыми усами с бородой, я приехал в «Машку», чтобы поселиться возле Салли.

В гостинице меня встретил горбун в тетере и спросил моё имя. Тетерей, извиняюсь, мы в детстве звали курточки, которые висели на владельце, как мешочки что под вашими питьками, то есть были не по размеру, большие. Спрохудился дядин лапсердак или братик вырос из курточки — отдавали младшим. У горбуна же фигура особая, так что всякая одежда за тетерю сойдёт.

В ответ на вопрос я назвал имя, соответствующее своей внешности, и расписался в положенном месте. Горбун крючком пальца снял ключи от номера, где мне назначено было жить до тех пор, пока не зарежу Салли. И даже немного дольше, чтобы не вызывать подозрений совпадениями.

Шаркая, как старый дед, Горбатый повёл меня по лестнице, к номеру. Поднимаясь следом, я видел макушку его горба, и мне хотелось укрыть её ермулькой, ведь иначе она казалась неприличной. А вообразив себе ермульку, следом я вообразил и еврейчика под тетерей, который и был горбом. Мне даже послышалось, что он читает Торицу — Данииловы сказки про чудищ. Тьфу же на меня за такие воображения.

Но что было явным, так это то, как форма горбатой спины сочеталась со ступеньками. Точно лестница была сложена горбатыми спинами. Будто гостиница была построена по меркам горбуна.

— Отчего «Машка»? — спросил я.

Горбун остановился, повернул ко мне голову и посмотрел снизу вверх одним глазом, как птица. Даже со ступеньки выше, лицо горбуна было ниже моего — что за несчастный, бедная его мама. В одной его руке была папироса, а в другой спичка. Он шкрябнул ногтем по головке спички, за что она распалилась, и, прикуривая, осветил носовую перегородку в широкой ноздре.

— Отчего? — горбун пустил дым. — От того, что меня дядюшка так звал.

Эта перегородка в носу сама была горбатая — выгнутая, тёмная и похожая на ириску. Я хлопнул себя по лбу и вспомнил что-то прошлое.

Что-то одно, а потом и другое. А ещё — Фреда МакМюррея в «Двойной страховке». Когда же я видел этот фильм? Да, лет пятьдесят назад, но я всё ещё помню тот шкребок. В самом конце, раненный и обманутый, он лихо закуривает и вскоре умирает. Нет-нет, он сам уже не в силах чиркнуть спичкой, и кто-то помогает ему — так же, ноготком. А уж потом он выдыхает дым и жизнь и… понимает свои ошибки. Но что поделаешь? И что это за шутка, умирание? А, кто знает.

Горбун тем временем всё курил и смотрел меня, как картину.

— Нам что — шлагбаумы закрыли? — одёрнул я его и он пошёл.

Под взглядом горбуна я почувствовал, что он может прочесть мои мысли, и дальше я поднимался в страхе, что гостиница сложена не по меркам горбуна, но под его присмотром, из внутренностей, увиденных им в постояльцах. Из внутренностей чёрных и вонючих, как трусы бездельника.

Мы поднимались дольше, чем казалось должны были, как будто кто-то подкладывал нам под ноги новые ступеньки. А дым что выдувал горбатый поднимался перед нами так, что казалось мы с ним восходим на небо, за облака. Только вокруг на лестнице было темно, а дым щипал под ресницами, и что это за небо такое в этом случае?

Тем более, что взойдя, мы встретили полицайского, которому на небах не должно водиться. Как не должно там водиться и скорлупы с перхотью, в которые зарылся этот полицайский, поедая варёные яйца и тряся башкой. Так что всё было таки ещё прижизненно и вздыхать было рано — подожди меня, Б-же.

Салли опекали в одном номере, где он жил, и в двух номерах по бокам, где жили только его опекатели, да ещё и перед моим маститым носом, которому завидовала вся наша округа, — в коридоре. Как сквозь них пройти и порезать Салли — пока мне было неизвестно, о том я возьмусь подумать в своём номере, что был тут рядом, через дверку.

Оказавшись в нём, я решил, что могу никогда не выйти из этой гостиницы. Если я не вспомню чего-то, а вспомнив отмахнусь, то горбун снова поведёт меня по лестнице, но уже куда-то вниз — и лестница будет сложена настоящими спинами, и я буду чувствовать хриплое дыхание людей с этими спинами, которые устали кричать. Б-же, дай мне подзатыльник — что я такое думаю.

Мой номер был маленький, но аккуратный. В нём было всё, что нужно, и не было того, что было не нужно: кровать и тумба, стол со стулом, душ и унитаз.

Прошло некоторое время, за которое я успел воспользоваться каждым предметом в номере, и теперь лежал на кровати без пинджака и тюфель, где мне головой предлагались всякие методы убиения, что касались Салли, а к ним и другие — что касались Моше. Вы теперь спросите, как будто не знали: кто это — Моше? На что я вам теперь же отвечу так: как я увидел ириску в носу горбуна, как услышал про дядюшку, так хлопнул себя по лбу и вспомнил что-то прошлое. Когда Моше было четыре, а платья на Салли ещё не было и все его складки были натянуты пузом, одно событие свело нас вместе и я встречался тогда с маленьким Мошкой, и угощал его ириской, и трепал его розовые щёки. Это событие было свадьбой Салли — которая закончилась разводом через год, потому что две стервы никогда не уживутся, — а его малолетний племянник бегал у людей под ногами, как мышь, и жаль, что никто из них не признал в нём вредителя, а только трепал его за щёки и совал в него кохфеты ириски — так же и я, за что теперь у меня возникла необходимость в других методах, как будто одних мне было мало.

Если вы не поняли, то я поменяю слова и скажу по-другому. Маленький Моше очень любил своего дядю, хоть тот и звал его Машкой за то, как мальчик мало кушал, и, несмотря на всю полицию, что его окружала в настоящее время, решил укрепить процесс сохранения дяди самим собою и своей гостиницей, где он шаркал по лестнице и пускал дым с видом горбуна, которым никогда не был, на радость своей маме. Всё кривое, что было в Мошке, так это перегородка в носу, которая от всех скушанных ирисок сама стала как ириска. Вот чего, кажется, не знал и Берлик и о чём сумел промолчать Салли. От этого, наверно, и похудел — хранил секрет Мошки, которого звал Машкой.

С тех пор, как я трепал его за щёки и набивал кохфетами на свадьбе его дяди Салли, мы не виделись. Конечно, он знал моё имя. Потому что — кто не знает моего имени? Если вы жили в нашей округе, где все завидовали моему носу, и не знали моего имени, то вы были сущий идиот. Моше не был идиот, он был племянник своего любимого дяди, а это означает многое, но не слабость ума. А что мой маскарад — убедил Мошку? Или мой маститый нос сказал своё слово? Нет, если бы он признал меня, то пришёл бы стрелять. Потому что должен ведь он понимать, что я тут с одной целью. И догадываться, что таки с двумя.

А что вообще тут думать, в общем и целом, лёжа на кровати без пинджака и без тюфель? Чего мне выкаблучиваться и выворачиваться? Я рассуждаю здесь про мальчика с ириской в носе. И отчего мне не пойти теперь и не оставить его мёртвым с помощью пули? Ведь это раз плюнуть и растирать нечего — он сам по себе, без всяких сиделок. Условимся, что это решено — хоть сейчас иди, стреляй мальчишку.

Кстати сказать, я тоже когда-то был мальчишка. И у меня тоже был любимый дядя. Только он не был сволочь, а был интеллигентный человек. Он даже не был бандит. Так что никаких смущений за любовь к нему я не имею. Мой дядя был дядя Йоав и дядя Йоав говорил ещё меньше, чем я, его племянник, и слова он говорил ещё лучшие. И он сказал мне однажды, когда я дурачком скакал под его ногами, мудрыми как он сам:

— Шетик, балбес. Вот скажи мне, что ты скачешь, как барашек? Разве ты барашек? Ты не барашек, Шетик, ты еврей.

Дядя Йоав дал мне подзатыльник и только так я перестал скакать.

— Послушай, Шета, что из меня звучит. Барашек не может не скакать и не блеять, потому что он барашек. А тебе Б-гом дана золотая кровь не для того, чтобы ты с ней блеял. Ты, конечно, можешь блеять, но лучше ты верши такое, на что Б-г посмотрит и заплачет, потому что к нему придёт радость за его любимого Шетку. От барашка он не заплачет, это я тебе гарантирываю. А чтобы потренироваться, Б-гочка дал тебе любимого дядю, чтобы ты дяде глаза мозолил своими выкрутухесами, пока у тебя не вырастет мозг в голове, и ты не сделаешь что-то путнее. Тогда дядины мозоли на глазах полопаются и дядя заплачет слезами от счастья. Тогда я Б-гочке передам, что теперь и ему смотреть можно. А если случится так, что мозг у тебя в заднице вырастет и зацветёт, то я к нему не подойду водой полить, а только плюну, Шетик.

Наперекор моим словам может показаться, что дядя Йоав болтал, как ваша мама, но вы в этом не спешите, потому что я сейчас вам всё расфасую и разложу: как он это мне сказал, то больше ничего другого и не говорил. До тех пор, когда он умер — Б-гочка, будь с ним ласков — дядя на меня больше рта не открывал, а только бил подзатыльниками. А знаете, почему так было? Потому что он мне всё сказал, что было сказать. А я сделал то, что его словами мне надо было сделать? Дядя не плакал на меня от счастья, а, значит, я ничего не сделал, что он мне говорил. Дядя не плакал и Б-г не плакал, потому что дядя не сказал Б-гу: «Смотри». А теперь дядя умер и разве есть Б-гу дело смотреть на Шетку-барашка? Этого негодяя, который всю жизнь до этих пор занимался только следующим: стрелял людей пулями, душил их рукавицами, резал их остриями и топил их водой. И так это делал, что они умирали. И что, простите, Б-гочке из этого смотреть? Ах, я дурак, ах, я неумный, неблагодарный старый поц. Вы посмотрите, что я делаю: я ищу методы, чтобы убить дядю с племянником, пускай они и сами последние поцы. Я вам скажу — я сейчас же это закругляю и заворачиваю и не думаю над методами. Б-же, подожди. Повернись сейчас разочек, посмотри, что я вырастил мозг в своей голове. Я пойду теперь к Берлику, встану для него на колени, и скажу ему: «Берлочка, пусти меня к себе, чтобы я таким способом спросил у Б-га прощения. Ты своим занятием сделал так, что умер один только Контуженный Боб, и то ведь не по выдуманным мыслям. А я своим занятием всех убивал. Я теперь хочу радовать людей пончиками, так чтобы у них была отрыжка, а не расстраивать их пулями, так чтобы они умирали. Я буду тебе поваром, я буду тебе полотёром, я буду, как ты скажешь, Берла, только пусти, чтобы Б-гочка смотрел на меня и плакал от счастья».

Что же, я думаю всё это мыслями, и понимаю, что перевернулся в себе с ушцов на ножки. Дорогой дядя блеснул в моей голове и задал блеску и моему облику и моей речи. Дядка осверкнул меня еврейством — золотом, которое я распродавал за резанные глотки.

Я закончил на этом, я решил. Теперь же собираюсь и езжаю к Берлу. А что там до Салли — это будет не моё дело.

Когда это решилось, я пошёл к унитазу и меня вырвало, а потом я плакал, но беззвучно — как беззвучно ходит указка над строками Торы.

Отплакав, я открыл глаза и глазами увидел Моше. Он стоял возле меня и смотрел уже не снизу вверх, а прямо, потому что бросил цирк и не горбился. Вместе с ним было оружие пистолет и оно было нацелено в мой маститый нос, которому завидовала вся наша округа.

— Мне непонятны ваши манёвры.

— Ой, бросьте сцену, дядя Шет, — сказал Моше и нажал дулом пистолета на мою ноздрю.

— А если я вам скажу, родимый Мошка, что помню каждый фантик от кохфеток, которыми кормил вас под столом. И что сейчас же собираюсь ехать прочь и мне до вашего дяди теперь нет ни дела, ни мысли? Мне теперь до него дела, как петушку до рыбки.

— И что — не будете его кокошить?

— Моше, мальчик, я теперь пойду к Берлу, лепить с ним пончики. А вашему дяде сообщаю поцелуй в ухо, так-то.

Мы ещё посидели с Мошиком в разговорах, и он шваркал спичкой, чтобы курить, и давал мне тоже. А потом я ушёл. Оттуда, где получил обратно золотые слова, подаренные мне дядей Йоавом.

Он их мне подарил, а я их не взял, потому что был барашек, а барашки разве знают, что такое золото? А как только я начал становиться человеком, то сразу и увидел блеск этих слов.

«Это что же было?» — спросите вы, а я вам отвечу: это Б-г на меня таки посмотрел и не подумал, что Шетка — барашек, а подумал, что Шетка растёт и растит мозг у себя в голове.

А вы — те, кому я это рассказываю — слушайте. Потому что это дураков не надо слушать, а тех, кто не дурак — послушайте. Я держу мнение в том, что я не дурак, так что слушайте, а если прослушали, то я повторю. А потом возьмите себе своего Берла и делайте с ним пончики, чтобы вас люди любили и чтобы вы Б-га радовали.

Мальчик Моше был со мной в той комнате, где я нашёл золотые слова. Но Моше их там не нашёл. После меня был ещё моэль, который пришёл от Карлоса. Этот человек резал Моше и резал Салли. Он так их резал, что они умерли.

А как могло выйти так, что Карлос не оторвал мне зад и не надел на голову? Вам кажется это невозможным, но так и вышло. Мне кажется это невозможным, но так случилось. Так что, всё — ша! Молчите и понимайте.

Карлос потом заходил к нам с Берлом в заведение и кушал пончики, что я ему приготовил. Я сидел с ним рядом и говорил ему. И мне так показалось, что он меня слушал.