That Painting
©Перевод выполнен командой @seagodstemplerafayel. Копирование материалов допустимо только с разрешения администрации и с указанием источника.
Поздней осенью Брайар-Харбор всегда окутан затяжным туманом, напоминающим вздох моря.
Только что показались первые лучи рассвета, но корабельные гудки уже прорезают утреннюю дымку, эхом разносясь по порту городка.
Ален наблюдает у причала, как рабочие загружают последние чемоданы в багажник автомобиля. Вещи Рафаэля были упакованы ещё накануне вечером: два ящика с красками, старый чемодан и несколько книг.
За годы после того, как они перебрались на сушу, им доводилось жить и в старых квартирках возле доков, и в уединённых загородных поместьях. Но, куда бы они ни отправлялись, багаж Рафаэля всегда оставался неизменным. Как только их местонахождение становилось известно или появлялась новая зацепка о его народе, они снова отправлялись в путь. Со временем он уже сбился со счёта, сколько раз им пришлось переезжать, однако по привычке ещё старался сделать каждое пристанище как можно более уютным.
У корабельного леера стоит юноша с опущенной головой, кроша хлеб в ладони и развеивая кусочки по воздуху. Утренний свет пробивается сквозь лёгкую дымку, мягко озаряя его светлую рубашку.
Они приехали в этот портовый город из-за письма, которое Рафаэль недавно получил от своего народа. Ален не стал спрашивать о его содержании, попросту наблюдая, как бумага превращается в пепел между пальцами Рафаэля – однако уже на следующий день тот предложил им переехать.
– Осень на носу, и в Брайар-Харборе состоится частная художественная выставка, – объясняет Рафаэль. Ален на мгновение замирает, а затем переводит взгляд на мольберт у окна, который он поставил туда сразу после переезда – но спустя шесть месяцев с него так и не сняли чехол.
Ален вздыхает и кивает Рафаэлю.
– Хорошо. Я забронирую билеты.
Брайар-Харбор – сырое, унылое место, полное людей, которые предпочитают не высовываться и редко интересуются тем, откуда прибыли их соседи. Его едва ли можно назвать идеальным местом для жизни, но для тех, кто хочет затаиться – или бесследно исчезнуть – этот городок с разношёрстным населением подходит как нельзя лучше.
Рафаэль повторно изучает результаты своего расследования, касающегося частной художественной выставки в Брайар-Харборе, а затем переключает внимание на местный ювелирный магазин, пользующийся популярностью у состоятельных торговцев и крупных коллекционеров.
Колокольчик звенит – а тем временем в ювелирном магазине разгорается спор. Владелец поднимает жемчужное ожерелье и отчитывает стоящего перед ним ювелира:
– Оно безжизненное! Мне нужен блеск! Энергия! А теперь посмотри, что ты создал!
Ювелир выглядит совсем молодым: похоже, едва за двадцать, со слегка растрёпанными волосами и рукавами, приропорошёнными металлической стружкой. Он говорит мягко, но отчётливо, отстаивая свою позицию:
– Жемчуг – это слёзы, рождённые болью устриц. А вы хотите, чтобы они улыбались. Это неправильно.
Владелец магазина едва не лишается дара речи, готовый вот-вот взорваться, но тут замечает входящего покупателя и натягивает на лицо улыбку. Однако лицо его застывает, стоит только разглядеть вошедшего – худощавого юношу, на вид не больше шестнадцати-семнадцати лет, в простом тёмном пальто кажущегося молчаливой тенью.
Улыбка владельца меняется с заискивающей на вежливо-оценивающую.
– Могу ли я... чем-нибудь вам помочь?
– Как изготавливают украшения на заказ?
Не обращая внимания на испытующие нотки в словах мужчины, юноша спокойно поднимает взгляд.
– А-а, – владелец магазина кивает стоящему рядом ювелиру. – Чарльз, проводи этого клиента в мастерскую в подсобке, пусть посмотрит на материалы.
Он разворачивается и уходит, явно не воспринимая этот заказ всерьёз.
Чарльз соглашается, а затем с любопытством оглядывает стоящего перед ним юношу. За время работы здесь он повидал немало клиентов, но таких молодых ещё не было.
В юноше есть какая-то отчуждённость, совершенно не соответствующая его возрасту – будто он наблюдает за миром сквозь невидимую стеклянную стену.
Мастерская выглядит гораздо более неопрятно, чем витрина: длинный стол завален инструментами, незавершёнными металлическими деталями и россыпью драгоценных камней. Взгляд Рафаэля медленно скользит по беспорядку, а затем замирает.
В углу стола лежит свежепереплетённая брошюра, напоминающая своего рода приложение к каталогу коллекции. На открытой странице – изображение картины и её описание. Сама картина ничем не примечательна, но взгляд Рафаэля цепляется за определённые слова в тексте: «...написана с использованием особых пигментов, полученных из редких материалов. Обладает уникальным оттенком и неповторимой, жизненной выразительностью».
Взгляд Рафаэля на мгновение застывает, а затем он отводит глаза, сохраняя бесстрастное выражение лица – однако пальцы опущенной руки слегка сжимаются.
– Безвкусица, правда? – говорит Чарльз с ноткой смирения. – Это референс от одного крупного клиента, который хочет новое изделие в похожем стиле. Похоже, в его кругу это сейчас ужасно модно.
Чарльз всё ещё удивляется странным вкусам этих клиентов и не замечает, что взгляд юноши уже переместился на другие заказы и эскизы, связанные с проходящей неподалёку выставкой.
– Ваш клиент… – молодой человек некоторое время молчит, прежде чем наконец снова заговорить. – Он сам предоставляет особые материалы для изготовления своих украшений?
Словно что-то вспомнив, он поворачивается к Чарльзу:
– Мне тоже нужно предоставить материалы для своего заказа?
– Не совсем. Просто... этот клиент очень требователен к материалам и предпочитает утверждать их лично.
– Спасибо, – говорит Рафаэль. – Я вернусь, если мне что-нибудь понадобится.
По выходу из мастерской его обвевают потоки влажного морского воздуха.
Он слегка прищуривается и засовывает руки в карманы пальто, пряча следы-полумесяцы, оставленные ногтями на ладонях.
Очередная сделка сорвалась. Чарльз, не придавая этому особого значения, качает головой и возвращается к полировке серебряного изделия, не замечая пропажу нескольких листов, прежде лежавших в стопке чертежей.
В тот вечер Рафаэль сидит за своим письменным столом с закрытыми глазами, обдумывая разные способы подобраться к цели и сделать свой ход. Судя по подробностям, которые сообщил Чарльз, он может использовать относительно открытое пространство выставки, чтобы осуществить свой план чисто и эффективно.
Взгляд Рафаэля падает на угол комнаты, где стоит мольберт. Он не брал в руки кисть уже много лет, но Ален всё равно продолжает таскать его с собой, куда бы они ни отправлялись.
Мысль, окутанная холодным пламенем, наконец выжигает остатки сомнений. Он выкует корону – трофей, который этот человек будет просто обязан завоевать. Картину... пропитанную смертельным ядом.
Охристые линии постепенно вырисовывают запутанные узоры, напоминая в лунном свете поблекшие кровеносные сосуды, как попало прилипшие к холсту и туго обвивающие кисть. Тонкие пальцы юноши дрожат от напряжения, пока холст не рвётся, а кисть не откатывается в сторону.
Рафаэль бросается в тесную ванную, открывает кран и погружает лицо в воду, долго не поднимая голову. Незнакомая вода. Прохладная. Она отличается от морской, но всё же дарит безмолвное утешение.
К счастью, он уже не тот лемуриец, каким был, впервые покинув море, – так долго пребывавший в растерянности из-за некоторых вещей.
С кончиков его пальцев срываются языки пламени и испепеляют каждую спутанную, неуверенную линию до последней. Рафаэль снова поднимает кисть и сжимает её, словно острый кинжал.
Чарльз слегка удивляется звонку Рафаэля. Молодой человек предлагает сделку. Он хочет, чтобы Чарльз изготовил особую раму с искусной инкрустацией из драгоценных камней, а в оплату предлагает сумму, от которой невозможно отказаться.
Чем дольше Чарльз слушает, тем лучше понимает ситуацию.
Вот в чём дело... Пристальный интерес к художественным выставкам, готовность выложить целое состояние за роскошную раму – должно быть, он рассчитывал на приезд в Брайар-Харбор множества именитых коллекционеров, надеясь завоевать их расположение и в одночасье прославиться.
Ничего необычного, однако Рафаэль кажется совсем молодым. В нём нет ничего от расчётливого карьериста. Неужели даже такой неогранённый алмаз не застрахован от искушения славой и богатством?
– Понимаю, – говорит Чарльз, и в голосе его отражаются как понимание, так и разочарование. – Не волнуйся. Я позже соберу для тебя информацию о выставке. Ах да, в последнее время среди состоятельных коллекционеров огромной популярностью пользуется маринистика. Чем реалистичнее, тем лучше.
Этому тихому, немногословному молодому художнику, вероятно, нужны именно такие точные сведения, чтобы довести свою дебютную работу до совершенства.
На другом конце провода Рафаэль слушает рассказ Чарльза, лишь тихо хмыкая и не выдавая никаких эмоций.
После этого Рафаэль ещё несколько раз связывается с Чарльзом, чтобы окончательно согласовать детали рамы.
Чарльз постепенно понимает, что Рафаэль обладает удивительно тонким чувством прекрасного. Порой это даже вдохновляет самого Чарльза, профессионального ювелира. Пусть их и нельзя назвать близкими друзьями, но они уже хорошо знакомы: Чарльз видит в нём талантливого, пусть и нелюдимого коллегу, и юный возраст Рафаэля нисколько не меняет мнения о нём.
Небо нависает низко, а облака медленно плывут к морю. Рафаэль идёт по влажному песку, и мелкие ракушки впиваются в подошвы его ног, издавая тихие, глухие звуки. Он не останавливается, пока на мысе не показывается белая курортная вилла.
Он достаёт мольберт из рюкзака, закрепляет холст и смешивает краски.
У него нет какого-то конкретного замысла – впервые он стоит перед чистым холстом без того, что хотел бы выразить или запечатлеть. Холодная морская вода с шумом накатывает на берег, омывая ему ступни. Он на мгновение замирает, безмолвно позволяя мышечной памяти вести его руку.
Пигменты растекаются по холсту, и глубины моря из его воспоминаний оживают под кистью: причудливые водоросли медленно колышутся в уголках, которых не достигает свет, а в самом центре, мягко расправляя щупальца, холодно сияет одинокая медуза.
Каждый мазок Рафаэля спокоен и точен. Он создаёт не произведение искусства, а ловушку… Ослепительно прекрасную гробницу.
Чарльз заканчивает работу над рамой точно в срок. Когда он приходит доставить её, Рафаэль всё ещё вносит последние штрихи в картину.
Взгляд Чарльза непроизвольно притягивается к изображению на холсте: такое ощущение, будто холодная морская вода вот-вот хлынет прямо из картины, а пульсирующее сияние медузы окажется перед самыми его глазами.
– Что это за медуза?.. Я никогда такой не видел, – Чарльз приходит в себя и с любопытством наклоняется ближе.
– Вымерший вид, – Рафаэль не поднимает глаз, поправляя щупальца медузы тончайшей кистью.
– Тогда что ты пытаешься передать, рисуя её?
Юноша останавливает кисть и бросает на Чарльза косой взгляд.
– Я просто запечатлеваю сцены из жизни морских глубин.
Он отводит взгляд и начинает осторожно протирать кисти мягкой тканью, а затем одну за другой укладывает их обратно в футляр.
Лишь очистив инструменты, он подходит к картине и склоняет голову, чтобы осмотреть гвозди вдоль края холста. Убедившись, что всё в порядке, он помещает картину в заранее подготовленный деревянный ящик, накрывает её тканью и закрепляет металлические застёжки. На протяжении всего процесса он обращается с этим кропотливо созданным произведением искусства так, словно это всего лишь обычная посылка, которую необходимо вовремя отправить.
– Спасибо, – Рафаэль передаёт Чарльзу запечатанный деревянный ящик. – Не открывайте его до дня выставки.
– Ты не собираешься проверить заказ?
– Нет, – отрезает Рафаэль, отворачиваясь и начиная собирать разбросанные рядом тюбики с краской.
Чарльз с деревянным ящиком в руках на мгновение медлит и спрашивает:
– У этой картины... должно быть название, верно? Как мне её назвать?
Руки Рафаэля, стоящего спиной к Чарльзу, замирают над красками. На несколько секунд в воздухе повисает тишина.
– У неё нет названия, – наконец произносит он, и голос его звучит ещё тише, чем прежде. – Напиши что хочешь.
Чарльз смотрит на стройную спину юноши, прямую, словно доска. Он решает не настаивать и выходит из комнаты, где всё ещё густо пахнет скипидаром.
В день выставки владелец магазина присылает отзыв: она возымела огромный успех. Все выставленные работы проданы. Богатый торговец заплатил огромную сумму за шедевр неизвестного художника, а ювелира Чарльза пригласили на закрытый показ на вилле тем же вечером.
Это уникальная возможность, и Чарльз в восторге – однако, прождав в магазине до наступления темноты и так и не сумев связаться с Рафаэлем, он вынужден отправиться в путь в одиночку.
Интерьер виллы отличается невероятной роскошью. В огромном помещении, именуемом залом коллекций, нет окон – освещение здесь исключительно искусственное. Вдоль стен в стеклянных витринах выставлены самые разнообразные экспонаты: внутренние органы гигантских китов, эмбрионы глубоководных рыб, плавающие в неведомых жидкостях, антиквариат, изъятый с затонувших кораблей...
Это место похоже не на галерею, а скорее океанское кладбище, аккуратно препарированное и выставленное напоказ.
Картина Рафаэля висит в центре комнаты, и вымершая медуза словно парит в конце реки смерти. Чарльз вздрагивает, внезапно осознав, что решение Рафаэля не приходить было мудрым.
Позднее той же ночью тишину виллы нарушают пронзительные крики, доносящиеся из зала коллекций, оглушительный грохот шкафов с экспонатами и звон разбитого стекла. Рафаэль, стоящий в тени коридора, тихо прислоняется к двери, прислушиваясь к финалу, которого ждал так долго.
Когда шум утихает, юноша перешагивает через осколки стекла и разбросанный мусор, а затем опускает взгляд, встречаясь с этими широко раскрытыми, застывшими глазами, некогда полными жадности и жестокости, а теперь не выражающими ничего, кроме ужаса.
Рафаэль долго смотри, пока тот больше не способен издать ни звука. И только после этого он медленно приседает, разжимая его стиснутый кулак и вытаскивая кинжал. Не удостоив даже взглядом картину, созданную собственными руками, Рафаэль разворачивается и исчезает в ночи.
На берегу моря тихо, и слышны лишь шорох дождя с размеренным ритмом волн.
Рафаэль достаёт кинжал, широко разжимает пальцы и позволяет ему упасть. Волны уносят его вдаль, пока он медленно тонет и исчезает под тёмной морской гладью.
Рафаэлю кажется, что он тоже идёт ко дну. Ледяная морская вода бережно подхватывает его, пока он падает и дрейфует в бесконечности.
Не остаётся ни света, ни звука, ни связи с чем-либо.
Проходит время. Он моргает, понимая, что по-прежнему стоит на мокром песке. Он никуда не ушёл – и всё же не может избавиться от ощущения, что куда-то уносится. Всё это слишком реально.
Все эмоции отступают, словно вода, оставляя после себя лишь утомление, пронизывающее до мозга костей.
Но теперь он понимает одну вещь: его картины могут служить идеальным прикрытием. А ещё способны стать… более точным оружием.
Увольнение Чарльза проходит на удивление быстро, и теперь он выглядит как человек, с которого наконец сняли тяжёлый груз, ведь даже утомительный хаос с обустройством студии словно наполнен новой энергией. Он арендует небольшое помещение с выходом на улицу и лофтом неподалёку от доков, и, руководя грузчиками, случайно замечает Рафаэля, идущего вдоль побережья.
– Привет, – Чарльз с испариной на лбу машет ему рукой. – Как раз вовремя. Взгляни-ка на эту вывеску. Что скажешь?
Рафаэль медленно подходит и поднимает взгляд. Сегодня на нём простая тёмная толстовка с капюшоном, надвинутым на голову так, что он обнажает лишь нижнюю половину лица. Морской бриз приподнимает несколько выбившихся прядей его чёлки.
– Что случилось? – осторожно спрашивает Чарльз, откладывая чертежи. – Ты выглядишь неважно.
Рафаэль отводит взгляд и качает головой, давая знать, что с ним всё в порядке. Оба молчат. Рабочие с коробками снуют туда-сюда, и воздух густо пахнет пылью и свежей древесиной. Чарльз поворачивается к нему.
– Кстати, деньги за картину...
– Оставь себе. Ты ведь нуждаешься в средствах на студию, верно? – отвечает он рассеянно.
Чарльз чувствует, что к нему относятся с некоторым снисхождением, но не отказывается. У него есть задумка, и эти деньги очень нужны.
– Ну, спасибо. А какие у тебя планы? Собираешься продолжать рисовать?
– А как насчёт тебя? И дальше будешь заниматься созданием украшений?
Чарльз моргает и с улыбкой пожимает плечами.
– Кто знает? Сейчас мне нравится дизайн, вот я им и занимаюсь. Если позже меня увлечёт что-то другое, переключусь на это. Кстати, в последнее время я начал изучать флористику…
Заметив, как внимательно юноша слушает его, он вдруг понимает, что вопрос на самом деле был адресован вовсе не ему.
Он задумывается, а затем подходит к куче неразобранных инструментов и берёт заготовку серебряной броши.
– Когда я только начал её изготовление, то не задумывался, кто её увидит и за сколько её продать. Я просто заметил подходящие материалы, и руки так и чесались что-нибудь из них сделать: набросать эскиз, поработать молотком... Сам процесс приносил мне удовольствие.
– Поэтому я всегда считал: всё, что мы создаём, несёт в себе частичку нас самих.
– Увидев твою картину, я подумал… – он улыбается Рафаэлю. – Хоть ты и рисуешь морские глубины, я вижу пылающий в твоём сердце огонь, парень.
Месяц спустя Рафаэль внезапно получает посылку невероятных размеров.
Голос Чарльза в телефонной трубке звучит бодро, но с оттенком нарочитой жалобы.
– Коллекцию выставили на аукцион! Эту картину… я, скрепя сердце, выкупил обратно в несколько раз дороже первоначальной цены. Вот же грабёж… Но я не мог просто оставить её в таком месте, – он делает паузу, и тон его становится непринуждённым.
– Только не осуждай. Я купил её на свои средства – но деньги, которые ты изначально получил за неё, я действительно использовал, чтобы открыть студию.
Взгляд Рафаэля падает на небольшую этикетку, прикреплённую аукционным домом к обратной стороне рамы. На ней аккуратным почерком Чарльза выведены три слова.
В открытое окно врывается сухой ветер, принося запах бензина, аромат еды из закусочной этажом ниже и едва уловимые нотки стирального порошка от сохнущего белья соседей сверху. Чарльз на другом конце провода всё ещё говорит о чём-то: о первом клиенте в новой студии, о какой-то необычной огранке драгоценного камня, – и в его голосе слышится неприкрытое воодушевление. Картина всё та же, но что-то в ней изменилось.
– ...Ох, – наконец произносит Рафаэль. – Неплохое название.
Голос Чарльза смолкает. Затем раздаётся тихий смех, словно он наконец с облегчением выдыхает.
Повесив трубку, Рафаэль замирает. Потос на подоконнике вянет, и листья его поникли и пожелтели от отсутствия ухода.
Сумерки сгущаются, и за окном начинается дождь. Капли ударяются о стекло, оставляя извилистые, расплывчатые дорожки, которые сливаются друг с другом и стекают вниз.
Это настолько обыденные сцены, что их едва ли стоит упоминать.
Внезапно Рафаэль поворачивается, достаёт совершенно новый альбом для зарисовок и карандаш. Он садится и начинает рисовать поникшее растение, склонившееся набок, и дождевые дорожки на стекле, но на середине рисунка каждый штрих вдруг начинает казаться неправильным.
Мрачная зелень становится всё тяжелее, расплываясь багряным на кончике его карандаша и напоминая ему те широко распахнутые глаза.
Он откладывает карандаш и смотрит в окно. Давным-давно, когда Рафаэль только учился держать кисть, он написал свою первую картину. На самом деле это было всего лишь неровное синее пятно, лишённое чёткой формы.
Виртуоз, который его обучал, указал на синее пятно и мягко сказал: «Смотри, этот синий сейчас можешь написать только ты, ведь в нём хранятся твои сегодняшние чувства. Когда-нибудь, увидев его в будущем, ты вспомнишь этот момент. М-м… Может, даже и меня, хе-хе…». То синее пятно осталось мазком на подбородке жреца, а смех растворился в далёких воспоминаниях.
Ален стоит у причала и наблюдает за рабочими, грузящими последние чемоданы в багажник автомобиля.
Ну а вещи Рафаэля были упакованы ещё накануне вечером: всё те же две коробки с красками, старый чемодан и несколько книг, – но в этот раз, похоже, добавилось ещё и несколько сувениров. Корабль отчаливает меньше чем через десять минут, а они, как и всегда, отправятся в следующий город.
– У тебя ещё остались незавершённые дела?
Рафаэль качает головой, и он больше ничего не говорит, продолжая руководить рабочими, грузящими багаж в каюту корабля.
– Подождите! – доносится голос с окутанного туманом причала.
Рафаэль оборачивается и видит бегущего Чарльза.
Он останавливается перед Рафаэлем, сгибаясь пополам и тяжело дыша, а затем выпрямляется и вкладывает в руки Рафаэля свёрнутый лист бумаги.
– Скажу честно: я тайком отправил картину своему учителю. Он хороший человек. Вот его рекомендательное письмо...
Не встретив немедленный отказ, Чарльз, не удержавшись, продолжает:
– Как ты вообще можешь рисовать что-то подобное?
За все годы работы дизайнером он встречал немало художников, но редко видел в чьих-либо работах такую силу, способную затронуть самую душу.
Понимая, что письмо всё ещё остаётся без внимания, Чарльз не сердится, а кладёт руку Рафаэлю на плечо и силой запихивает письмо ему в карман.
– Не понимаю. Ты молод и талантлив, но никогда не улыбаешься. Впрочем... продолжай рисовать. Когда-нибудь твоей кистью будет рождён целый мир.
Говоря это, Чарльз тянется к Рафаэлю, желая взъерошить ему волосы, но юноша отворачивается и уклоняется от его руки.
– Спасибо. Нам пора, – говорит Рафаэль.
Рука Чарльза зависает в воздухе. Он медлит, а затем улыбается и машет на прощание.
По пути судно сделает остановку в крупном порту. Оттуда они отправятся на север по суше и остановятся где-нибудь на неделю, прежде чем наконец добраться до города с более мягким климатом. Там он воссоединится со своей единственной оставшейся в живых родственницей, Талией.
С семьёй рядом всё должно наладиться. Говорят, там долгое и солнечное лето, тёплый морской бриз, и даже есть академия изящных искусств. При желании он, возможно, сможет обучаться живописи или скульптуре и научиться взрослеть, как обычный человеческий ребёнок.
Ален поправляет очки на переносице и склоняет голову, старательно записывая в блокнот: «В комнатах, выходящих к морю, нужны плотные шторы, иначе утреннее солнце будет будить слишком рано. До наступления зимы нужно запасти больше дров для камина. Если двор достаточно велик, посади те цветы, которые малыш так любил… Это сущие пустяки, но он ещё так юн – если наполнить его жизнь такими мелочами, возможно, в ней не останется места для боли».
Морской бриз наполняет воздух, пока корабль медленно отходит от длинной серой гавани. Утренний туман рассеивается, и солнце поднимается всё выше. Они плывут до тех пор, пока земля не исчезает из виду, а солнце не достигает зенита. Затем его свет склоняется к западу, тонет в сумерках и, наконец, уступает место темноте.
Луна поднимается всё выше, пока корабль тихо плывёт по морю.
Рафаэль так и не уснул. Он сидит перед мольбертом, повернувшись спиной к лунному свету за окном.
Грифель карандаша мягко и ритмично царапает бумагу. Он рисует медленно, сосредоточенно, – словно во всём мире больше не осталось ничего, кроме лежащего перед ним листа.
Он останавливается и снова открывает ту зарисовку увядшего потоса с окном, покрытым дождевыми дорожками.