Рафаил
— Неизвестно. Предположительно, более тысячи лет. По человеческим меркам – 28-29 лет.
— Ангел, некогда приближённый к Шепфа.
Не то влекомый внутреннием гением музыкант, не то созерцающий мирские прелести пейзажист. Не то прекрасное изваяние самого Бога, не то существо вне бытия. Зелёные глаза запечатлевают всякое мгновение – от золотого рассвета до багряного заката; уши внимательно прислушиваются к зову природы: то к трели соловья, то к журчанию ручейка. В глазах у него – вселенная вездесущая, сотканная из манящей грусти – всё видно в этих глазах.
Выросший подле Шепфа ангел вобрал в себе светлую любовь не только к красоте и искусству, но и к миру в целом. К человеческим созданиям Шепфамалума он испытывает несвойственные обыкновенным бессмертным чувства к слабым и фарфоровым – благоговение. Перед сном он зачитывался книгами Виктора Гюго – он благодарил человечество; во веку так семнадцатом лицезрел воочию комедии Мольера – он благодарил человечество. Нежные и хрупкие существа тонули в чувствах так глубоко, что единственным способом выжить для них оставалось творчество. Такие чувства разделял и он... одинокий, брошенный собственным Отцом и безмерно блуждающий по потёмкам собственного сознания. Он не злится.
Ему вообще несвойственно злиться. Гнев, как чувство резкое и беспорядочное, в отношении Шепфа минует его по неведомой ему причине. Там, где у иных вскипает злость, в груди Рафаила развёртывается иная стихия – какая-то странная, тягуче-вязкая смесь грусти и тоски. А ещё – безмерная пустота. Чувство пустоты. Будто душа желает сказать так много, что и говорить... уже нечего. Злиться за самого себя – он не умеет.
Он умеет злиться за других. Стоит угрозе коснуться тех немногих, кого он называет родными, стоит опасности приблизиться к тем, кого он бережно оберегает, подобно ангелу-хранителю, так Рафаил наполняется почти что божественной – карающей – силой. Тогда выверенный его гнев, отточенная веками самообладания, способна напугать не только врагов, но и соратников. Этот гнев – безжалостен и необходим.
Святая невинность! Скажут другие.
Не стоит недооценивать Рафаила. Живущий столетиями ангел научился примерять на себя маски бродвейских актёров, венецианских художников, средневековых лекарей, безымянных аристократов; забиваться в самые узкие норы, растворяться в эпохе, говорить на её языке, мимикрировать под простого обывателя, доживающего свой смертный век. Ни один враг по сей день не добирался до него – ни одному врагу он и не показывался. Он добрый, неимоверно светлый, но – совсем не наивный. Попробуй только добраться до этого призрачного, почти что невесомого существа, в котором течёт сила божественная, неподвластная никому другому...
Всё началось очень давно, когда юный Рафаил, отнятый из материнских рук, оказался подле Шепфа. В райском саду, среди высоких деревьев да полноводных рек, рос в блаженстве и гармонии светлый ангел. Там воздух был напоен полевыми цветами, блаженная тишина дополнялась пением птиц и стрекотанием насекомых – там всё было хорошо-прекрасно-уютно. Там праведные души, некогда бывшие смертными, сободно бегали по саду, смеялись, касались ростков зелёных, воды отпивали – из чистого родника. И Рафаил всё наблюдал, всё внимал райской жизни... всё с интересом изучал.
Шепфа воспитывал его совсем не сурово. Не помня ни материнских рук, ни материнских глаз, Рафаил оставался наедине с самим собой: то тайком подглядывал на человеческий мир, запоминая повадки смертных существ, то окружал себя фолиантами-книгами, стараясь не упустить ни одной мелкой детали. В одном только недосягаемом, никому неподвластном существе сосредотачивался весь мир Рафаила – Шепфа был и единственным собеседником, и единственным бессмертным, которого встречал на своём пути юный ангел.
В раю было спокойно, было тепло, было хорошо, но – безмерно обыденно. С самого начала Рафаил впитывал нерушимое знание о смысле своего существования – знание о своём предназначении. Утро и ночь сопровождались божественными заповедями и указами Шепфа, и этому гласу Рафаил следовал покорно и молча. Шли, может, дни, может годы, может десятилетия – Рафаил и сам терялся во времени. Он только и делал, что наблюдал за перемещениями праведных душ – вскоре и эта роскошь по воле Шепфа перестала быть ему доступна. Всякое прекрасное действо оказывалось запятнанной тёмными красками. Шепфа не хотел, чтобы мирские прелести трогали душу Рафаила – метафорически он завязывал глаза Рафаилу. Метафорически – сажал в золотую клетку. Тогда Рафаил оставался лишь с бесконечными молитвами и чувством безысходности. Только Шепфа навещал изредка, но разговаривал с подопечным долго-долго, даря надежду и веру в прекрасное будущее.
Некогда неоспоримое предназначение обернулось для Рафаила тяжёлым вопросом: а что ему вообще предназначено? и когда? Ангел исполнял волю Шепфа безукоризненно, подобно агнцу, но внутри росло что-то новое, непривычное и определённо неправильное – росло любопытство, граничащее с юношеским саботажем. Ведь там, по ту сторону райского сада! улыбаются, смеются не ведающие ни о чём крылатые и некрылатые существа. Рафаил знал! Знал, что где-то там, в небесных уголках, сосуществуют и другие бессмертные. Знал, что у них свой быт жизни, разительно отличающийся от быта Рафаила. Знал, что они живут на островах, знал, что не всем из них положено ступать по райской земле так же свободно, как обыкновенно ступает Рафаил. И точно знал, что они и он – живут в разных мирах.
Золотая клетка теснила трепещушую душу Рафаила, и однажды он сбежал. Подобрал удобный момент, готовился, всё ждал, когда Шепфа отвернётся, и наконец оказался посреди уязвимых, несовершенных, сделанных по его (их) подобию людей. На свободе Рафаил пробыл всего три дня. Первый день блуждал по густому лесу, пока не был замечен жителями какой-то деревушки. Во второй день чуть не оказался сожженным на костре. На третий день был подобран Шепфа на окраине деревни и возвращён на Небеса.
Не было ни злости, ни гнева в Его голосе – только тишина стальная. Одно лишь Шепфа сказал: "Мирские помыслы и житейские воспоминания – это покров на глазах души, и его нужно отгонять памятью смерти". После этого – одним движением, резким и точным, разорвал грудь Рафаила, вложил внутрь нечто тяжёлое, горячее и ослепительно-белое, и наспех зашил. Было больно. До агонии. Но Шепфа сказал терпеть, сказал понести всё достойно, бережливо, так, словно греешь собственное сердце на груди – и однажды исполнить то, ради чего был создан. Рафаил терпел.
Ангел был отправлен-выброшен на Землю. Скитаясь из одного уголка планеты в другой, примеряя на себя роли-имена-профессии, Рафаил молился, молился неумолимо, но – ответа более не слышал. Милость Шепфа оказалась проклятием: стремящийся к людскому миру Рафаил понял, что создания здесь наивны, холодны, безмерно гневливы и порочны. Везде и нигде, в шумных городах и забытых поселениях, хоть бездомный в трущобах Гонконга, хоть скелет живой в Бангладеше – нет никому до него дела и нет ему места в этом мире.
Один век сменялся другим. Рафаила мучили смутные видения, вскоре обретшие плоть и форму:
Первое – метис, разъединённый на тёмное и светлое и объединённый затем. Необъяснимое чувство тогда подсказало Рафаилу: Творец повержен. Отец – точно не ответит на молитвы. Безмерная пустота с новой волной обрушилась на Рафаила, тоска заполонила всё сердце... Рафаил так и остался земным скитальцем, хранящим в груди божественный свет. Этот свет он теперь берёг особенно – Отца не стало.
Второе – пришествие первой всадницы, а затем её братьев. Пришлось исчезнуть особенно тщательно и лицезреть неминуемое разрушение мира молча, не вмешиваясь, не спасая и не занимая определённую сторону, ибо предназначение, вложенное рукой Шепфа, важнее.
Наконец, третье и самое страшное – освобождение Тёмного Бога. Д я д и – хотелось было подумать Рафаилу, но жалкий импульс похоронил прежде, чем полностью осознал. Теперь – Небеса точно нуждаются в "сыне" Шепфа. Нуждается и сам Шепфамалум, и если доберётся, то либо сотрёт в порошок, либо сделает собственным инструментом.
Не сделает. Просто отнимет инструмент у брата.
Однажды Рафаил оказался в заснеженной части Земли.
Уровень владения: Уверенный практик.
Носитель воли Шепфа и его божественного света. Сила, вложенная Богом, способна не только ослепить, но и выжечь плоть заживо. Этот свет не поддаётся изьятию, искажению или подавлению ни одним бессмертным существом, но требует колоссальных ресурсов: даже малое использование света влияет на всю сущность ангела. Сам Рафаил не ведает о границах своей силы. Он – лишь проводник, этакий сосуд, но не хозяин – свет не подчиняется его воле полностью. Предположительно, что полное исчерпание божественного света ознаменует гибель самого Рафаила.
Способен к почти совершенной мимикрии. Умеет подавлять свою энергию, служащую опознавательным знаком для других бессмертных. Доступен лишь для самых проницательных – и для родных и близких.
Дар провидения – не божественная милость. Смутные видения настигают внезапно, причём чаще всего во сне. Видения фрагментарны и очень образны, и их толкование может быть ошибочно. Чем значительнее событие, тем болезненнее видение – вплоть до истерики. Великие перемены Рафаил ощущает ещё задолго до их воплощения: сначала – странными ощущениями в теле, затем – чёткими картинами во сне.
Повышенная регенерация. Порезы, переломы, ожоги, оторванные конечности и прочее-прочее – всё заживает, иногда очень быстро, иногда медленнее. Мучительно заживают – последствия от использования божественного света. В некоторых случаях – не заживут никогда.
Неопытен в реальном бою. Несмотря на божественную природу, физическую мощь и некую '"первородность" является слабым воином. В раю сражаться не приходилось, на Земле прямых столкновений с другими бессмертными избегал. Тем не менее, не глуп, понимает мотивы противника и даже может быть беспощаден, когда того требует ситуация.
– Музыкант. Умеет играть на многих инструментах. Предпочитает скрипку, виолончель и рояль. Музыка для него – способ выразить невысказанные слова.
– Художник. Предпочитает пейзажи портретам.
– Книжный червь. Особенно силён в философии, теологии, художественной литературе.
– Оценщик. Выявляет подлинность магических артефактов, распознаёт следы порчи на них, оценивает потенциальную опасность артефакта. Хорошо знает магические артефакты, причём существующие не только на Небесах, но и на Земле.
– Знает так много языков, что коммуникация на Земле не вызывает затруднений.
– Его предназначение остаётся для всех тайной.