ДЕВЯТИЭТАЖНЫЙ МЕЧ

Накануне 9 мая я шла по Парку Горького, когда ко мне подошли студенты. Они проводили соцопрос — показывали маленький барельеф и спрашивали, кто на нём изображён. Пока настраивали камеру, я расспрашивала ведущую, о ком идёт речь и зачем опрос. Как вы понимаете, на камеру я ответила правильно, и мне даже подарили этот сувенир. На маленьком барельефе был изображён памятник Воину-освободителю.

Мне 38 лет, я исследователь, поэтесса, писатель, пытаюсь нащупать силу русского народа в его памяти. И сегодня я испытала жгучий стыд, потому что не знала, что в мировой монументальной архитектуре есть триптих с такой мощной аллегорией.

По дороге домой я ехала в старом, громыхающем вагоне метро. Полезла в телефон искать информацию об этих памятниках. На экране — магнитогорская сталь, каждый третий снаряд, броня каждого второго танка, а в ушах — звук этой самой стали: колёса вагона издавали звенящие удары о рельсы. Будто весь вагон что-то ковал во мне, пока я ехала.

На экране — рабочий передаёт только что выкованный меч солдату. Рабочий смотрит на восток, в сторону уральских заводов, а солдат — на запад, туда, где шёл враг. Магнитогорск, 1979 год. Я листала дальше. Тот же меч, выкованный на Урале, высоко поднят над головой — на Мамаевом кургане. «Родина-мать зовёт!» Исполинская женщина оборачивается к своим сыновьям. Сталинградская битва, место коренного перелома. Я уставилась на цифры размеров. Моя родная девятиэтажка, где я прожила большую часть детства, была высотой примерно 27 метров. А один только меч — 33 метра. Я попыталась представить, каково это — взмахнуть девятиэтажным мечом и обрушить его на врага.

Рядом размашисто и уверенно сели два молодых парня. Мне пришлось убрать рюкзачок, что покоился сбоку от меня, и взять его на колени. Они громко разговаривали, матерились — сначала я совершенно не понимала, о чём речь. Потом прорезался контекст: обсуждали какого-то певца, один предлагал другому «забуриться на ночь в Доту».

Я смотрела на них, и мне было досадно. Не потому, что я как-то плохо думаю о современных ребятах — я прекрасно знаю, какими глубокими, осознанными и искренне любящими свою страну они бывают. Просто именно в эту минуту, когда внутри меня звенела магнитогорская сталь и ковался Меч Победы, этот будничный, резкий контраст кольнул прямо в сердце. Интересно, знают ли они про этот триптих?

Мимо нас по проходу медленно шла пожилая, по-московски интеллигентная дама в элегантном шёлковом костюме. Услышав их разговор, она остановилась и строго, но с достоинством сделала замечание: — Не нужно тут этот ваш мат. Это общественное место.

Парни сели поровнее и затихли. А я смотрела на эту строгую даму, хранительницу старых порядков, на этих взъерошенных, полных энергии  мальчишек, и вдруг почувствовала странное. Мне до слёз захотелось обнять их всех троих. Таких бесконечно разных, случайных людей, с которыми мы прямо сейчас неслись сквозь темноту в одном громыхающем вагоне.

Объявили станцию, нужно было пересаживаться. Про третью часть триптиха я читала уже в другом вагоне. «Воин-освободитель», Трептов-парк, Берлин, 1949 год. Советский солдат держит на одной руке спасённую немецкую девочку, а в другой — опущенный Меч Победы, разрубающий фашистскую свастику.

В девятом классе я ездила в Германию по обмену от школ городов-побратимов. У нас в школе парты были ещё советские, полностью деревянные. Стулья разваливались. Спинка оставляла затяжки на водолазке — из-за разболтавшихся болтов и торчащих гвоздей, — а рассохшееся сиденье вечно цепляло юбки и брюки. А в немецкой школе стулья были пластиковые, лёгкие. Ничего не цепляли. Классы просторные, светлые, с большими окнами, с современным ремонтом. Все старались понять меня, хотя я не очень уверенно говорила по-немецки. Мне казалось, что выучить язык и остаться — это настоящая победа, большое усилие, достойное уважения.

Когда мы ехали обратно, я всерьёз вынашивала план побега. Ночной автобус, полудрёма, усталость. Я думала: может, стоит просто сойти на следующей остановке и остаться. Но жалко было маму — тревожную, сердобольную, вечно за меня переживавшую. Папа и брат бы поняли: они всегда так — «ну, попробуй». А мама бы не пережила. И вот в этих мечтаниях я даже толком не заметила, как прошли границу, проверили документы. Но на очередной остановке я вышла из автобуса и сразу всё поняла. Туалет был на улице, дверь почти не закрывалась. Вместо унитаза — дырка в полу и запах, от которого дизель автобуса становился спасением. Набрав воздуха, я забежала, вышла, выдохнула — и поняла, что план побега провален.

Я могла бы сегодня гулять вокруг этого памятника в Берлине. Читать новости про решения ООН в отношении моей родины. Но автобус довёз меня до Смоленска, и я осталась.

Слёзы капали на экран телефона. Сколько же пустоты во мне ещё может быть заполнено.

Придя домой, я поставила маленький барельеф Воина-освободителя на приступочку кухонного фартука — рядом с керамической плиткой, которую привезла в прошлом году из Смоленска. На плитке надпись: «Несгибаемый дух всё превозможет». Как на печке, что будет греть душу.