Год, когда все изменилось
Иногда и разбираясь в чепухе можно увидеть что-то большое. В этот раз в качестве чепухи у нас будет советский журнал «Крокодил». С годами, кажется, он стал восприниматься как нечто более важное, чем он был в годы его расцвета, но сколько раз я его не листал — за самые разные годы — всегда он вызывал у меня какое-то чувство недоумения: натужные шутки, несмешные фельетоны, сатира на уровне жесткого разбора оплошностей сантехников и наезды на нерадивых чиновников, которые долго не принимают просителей (причем шутки эти стабильно однообразны — будь то в 1931, 1951 и 1983 году). И большая часть всех этих номеров, о которых пойдет речь ниже — вообще не о международной политике, а о бытовой рутине.
Но бывают и такие моменты, когда происходит столько важных событий в очень короткое время, что и на страницах «Крокодила» можно увидеть ход истории. Один из таких эпизодов — это конец лета и осень 1939 года, когда плотность исторически важных событий и экстренных новостей была невероятной. Почти как сейчас.
Хотя поначалу, если листать июльский номер «Крокодила» 1939 год, то можно и не понять, что и СССР, и мир стоит на пороге грандиозных потрясений. На обложке добродушный рисунок, изображающий ВДНХ - она открылась как раз 1 августа 1939 года. Да и вообще номер такой… Расслабленно-летний, с легкими шутками про грядущий сбор урожая («В колхозе убирали жито / Комбайн басисто рокотал / Сердитый ветер домовито / Пути-дороги подметал»), про скучные партийные заседания («Вам нужно ежедневно спать днем 2 — 3 часа. — Это невозможно, доктор. Заседания завкома у нас бывают только раз в шестидневку») и про плохое выполнение плана:
Впрочем, о том, что все лето идут бои с японской армией - сперва в Монголии, а затем и близ озера Хасан, - можно узнать и в этом номере: тема то тут, то там всплывает, к этому моменту уже скорее в ироничном ключе (и тоже в «урожайном» ключе — как и весь номер):
А затем и вовсе появляется страница юмора — целый разворот с цитатами из газет Нацистской Германии (раздел называется — задержите дыхание — «Коричневый зал»). Иронично-злобный раздел воспроизводит разные немецкие объявления и статьи (интересно, многое ли реально цитаты, а что придумано). Но цитаты подобраны мощно — тут тебе и фашистское антиваксерство («вакцины делают марксисты»), и евгеника, и поиски арийских корней у Иисуса:
Об’явление в немецкой газете «Мюнхнер нейстен нахрихтен»: «52-летний чистокровно-арийский врач, участник боев под Танненбергом, имеющий намерение осесть на землю, хочет приобрести мужское потомство путем вступления в гражданский брак со здоровой старо-арийской, девственно-безупречной, хозяйственной женщиной, пригодной также для все возможной грубой работы, без серег, без состояния, без всякого посредничества. Требуется только гарантия полной молчаливости».
«Единственная цель воспитания женщины — подготовка ее к материнству. Нужно больше всего заботиться об ее телесной дрессировке, а вовсе не об ее интеллектуальном воспитании» (Гитлер).
Результаты новых научных изысканий: «Христос был арийцем со стороны обоих родителей» (брошюра «Происхождение Христа»).
«Телесное наказание для писателей, оскорбляющих национальное достоинство германцев», предлагает ввести «Эссенер национальцейтунг». В качестве первого кандидата газета намечает некоего историка, осмелившегося написать, что древние «германские племена постоянно враждовали между собой».
«Применение вакцин и метод, применяемый, чтобы сделать здорового человека больным для предохранения от заболеваний, — позорное пятно на щеке германской науки. Многие химические препараты с дьявольским искусством изготовляются марксистскими учеными и распространяются еврейскими фабрикантами, которые ищут способа ослабить белокурую расу» (журнал «Национальное здоровье» в Нюрнберге).
А в остальном — все про урожай и колхозы; ничего экстраординарного.
Да, кстати, главным редактором «Крокодила» в 1939 году был Лазарь Лагин — автор знаменитого «Старика Хоттабыча» (он как раз и вышел в 1938 году), загадочного «Патента АВ» и весьма своеобразного романа «Голубой человек» — фантастической истории о попаданце из советских 1960-х в 1894 год; главный герой, естественно, оказывается на передовой классовой борьбы, живо переживает страдания рабочего класса и знакомится с Лениным. Естественно, есть и классический твист для таких сюжетов: у комсомольца одна из учительниц — старая большевичка, боровшаяся с царскими жандармами, а отправившись в 1894 год он встречает ее еще девочкой — и наставляет на путь борьбы. Впрочем, есть ощущение, что и «Хоттабыч», и «Патент АВ», и многое другое — это какая-то лагинская метаирония о Советском Союзе.
В августе, когда бои разгораются уже в Приморье, у озера Хасан, обложки «Крокодила» становятся ярче — и говорят уже не об урожае, а о войне с японцами. Вот обложка последнего августовского номера «Крокодила» (правда, в печать подписан в начале сентября): советские солдаты отгоняют от рубежей родины японских милитаристов.
А внутри были еще даже более впечатляющие карикатуры (вполне в духе времени, надо сказать - примерно такие же печатались в США спустя пару лет):
В остальном «Крокодил» верен себе: проходится по нерадивым чиновникам (воистину, неисчерпаемая тема для шуток), печатает анекдоты из Европы и небольшие рассказы о том, как плохо выполняется план и как чудовищно плохо кормят в советских столовых:
В общем, все идет своим чередом. Лето 1939 года — время плотное, насыщенное событиями, в Европе идет сложная политическая и дипломатическая игра, в которой все стараются выиграть и отодвинуть войну от себя. Всеми участниками грядущая война воспринимается как нечто почти неизбежное — и даже желанное, если она пойдет против всех остальных. Франция и Великобритания пытаются повторить финт, совершенный годом ранее в Мюнхене, но параллельно ведут и переговоры с Германией, и неуверенные переговоры со Сталиным, пытаясь его включить в свой военный союз (но ведут их очень осторожно, чтобы Гитлер не воспринял это как неминуемую угрозу и не ухватился за «провокацию войны»); из-за этого и статус франко-британских переговорщиков в Москве довольно низкий, и их полномочия заключать договора от лица своих стран были не подтверждены сразу.
Параллельно развивается сюжет советско-германских переговоров, которые для обеих сторон начались как экспромт, но довольно быстро превратились в серьезную возможность. У Сталина оказались все карты на столе (Гитлер решил нападать на Польшу и ему нужно было обезопасить себя от возможного конфликта с СССР, к которому Германия не была готова) и решил их разыграть, подписав соглашение с Германией. Торговое соглашение между Германией и Советским Союзом было подписано 20 августа, а 24 августа был подписан договор о ненападении — с секретными статьями к нему (которые, впрочем, довольно быстро перестали быть такими уж секретными для Франции и Англии). Обе стороны решили, что именно они обведут другую вокруг пальца.
Пакт Молотова-Риббентропа стал неожиданностью и внутри СССР, и вовне его. Левые по всему миру были в шоке, от того, что Москва решилась на договор с нацистами. На передовице «Правды» была огромная совместная фотография Сталина, Молотова и Риббентропа; в передовой статье о пакте сообщалось:
Вражде между Германией и СССР кладется конец. Различие в идеологии и в политической системе не должно и не может служить препятствием для установления добрососедских отношений между обоими странами.
1 сентября 1939 года Германия начала войну с Польшей. А 17 сентября 1939 года Молотов объявляет о том, что «польское государство… фактически перестало существовать». Советские войска заходят в Восточную Польшу; не без проблем (и, кстати, столкновений между Красной армией и Вермахтом), но к началу октября вся территория Польши оказывается под контролем Германии и СССР.
Все эти дипломатические и военные пируэты происходили довольно стремительно, и «Крокодил» явно не успел на них вовремя отреагировать. Первый номер, который делается уже во время Второй мировой и даже после начала Польского похода Красной Армии (№ 25 за 1939 год), выходит ближе к концу сентября. И вот здесь прямо видно, как в запланированный и сверстанный номер ворвалась история. Номер явно планировался на совершенно другие темы. Снова карикатура про плохое обслуживание в советских ресторанах:
Тоскливый рассказ о деревенском дурачке, который думает, что он в шахматы играет так же блестяще как Капабланка или Ботвинник, а на деле лишь в 50 лет выиграл первую партию у местного кооператора; сомнительный фельетон Леонида Ленча про коварную гадалку и глупого продавца; ода, восхваляющая (иронично) парикмахера. В общем, все как обычно. Но зато на обложке появилась картина художника Михаила Храпковского на злобу дня. На ней советский танкист стоит где-то в Западной Украине, окруженный селянами. Подпись гласит: "Переводчика не требуется".
Михаил Храпковский — известный художник, автор иллюстраций к «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина и другим произведениям русского классика. Но особенно примечателен его цикл карикатур на советского руководителя Георгия Пятакова, арестованного в 1936 году. Пятаков незадолго до этого, когда Первый московский процесс еще только готовился (и уже была арестована жена самого Пятакова) обращался к Сталину и наркому НКВД Ежову с просьбой назначить его государственным обвинителем на процессе, а если это невозможно, то дать ему возможность расстрелять обвиняемых (Каменева, Зиновьева, прочих — в том числе жену Пятакова). Вместо этого самого Пятакова арестовали, осудили на этом же процессе — и расстреляли. Художник Храпковский живописал путь Пятакова в цикле «История одного предательства» — если интересно, то здесь можно на него взглянуть целиком. Жалкий и ничтожный Пятаков там то перерезает провода, то повисает на штыке винтовки, которую сжимают руки советского рабочего, а то и вовсе хватает за шинель красноармейца, пытаясь остановить его бег.
Стоит ли уточнять, что в 1940 году арестовали и самого Храпковского? Художника обвинили в работе на германскую разведку; на допросах Храпковский еще назвал имя художника Константина Ротова. Ротов был по-настоящему известным и успешным художником: иллюстрировал и «Старика Хоттабыча», и «Приключения капитана Врунгеля», и «Золотого телёнка». Его арестовали, привели на очную ставку с Храпковским; каждый из них обвинял другого в том, что именно тот завербовал его для работы на немецкую разведку. Обоим дали по 8 лет лагерей с последующей ссылкой. реабилитировали Ротова и Храпковского в 1954 году.
В этом же номере есть еще два напоминания о том, что Советский Союз оказался в состоянии войны с Польшей (помимо проезда по англичанам, которые не спешат бомбить немцев). Карикатура на польское офицерство, которое зовет крестьян к оружию, говоря, что «Отечество в опасности», а тем отвечают, что им кажется, что оно теперь в полной безопасности — когда «панов» гонят. А на последней странице рисунок карикатуриста Леона Генча, озаглавленный «На призывном пункте» задает немного бравурного военного темпа:
Но политические события развиваются. В конце сентября 1939 года Риббентроп еще раз приезжает в Москву, чтобы заключить соглашение о границе. В Москве его принимают и с почетом, но и на приеме есть место типично сталинскому юмору. Процитирую книжку Стивена Коткина о Сталине:
За несколько минут до 6 вечера Сталин объявил перерыв и банкет в честь Риббентропа. Банкет состоялся не там, где обычно принимали иностранных сановников (на Спиридоновке), а в позолоченном Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца. Поднявшись по грандиозной лестнице, насчитывавшей 66 ступеней, Риббентроп был поражен, увидев в стране большевизма огромный портрет Александра III, выполненный маслом. Были поданы 24 блюда. Напитки текли рекой. Сталин, как обычно, попивал вино, но бывший виноторговец Риббентроп выбрал перцовку («такая крепкая, что дыхание перехватывает», — заметил он). Здесь, где в полной мере ощущалось величие древней Российс кой державы, Сталин дал полную волю не только своему гостеприимству, но и чувству юмора. Он представил Риббентропу Берию, сказав: «Смотрите, это наш Гиммлер». (Шеф СС Гиммлер, когда-то разводивший кур, тоже носил пенсне.) Но это было еще не все. Когда Молотов, официальный хозяин, поднял тост «за Германию, ее фюрера и ее министра», а затем стал пить за всех членов многочисленной делегации Риббентропа, Сталин начал обход зала, чокаясь с ними по очереди. Неожиданно он произнес тост: «Выпьем за нашего наркома путей сообщения Лазаря Кагановича!», подошел к еврею Кагановичу и чокнулся с ним бокалами. Нацист Риббентроп был вынужден последовать его примеру.
В общем, в следующем номере надо было уже подготовиться посерьезнее, чем в этом, первом после начала войны. У редакции «Крокодила» подготовка заняла даже больше времени, видимо, директивы на тему того, как следует представлять действия военного и политического руководства страны в карикатурах появились все же не сразу. Прошлая обложка (с танкистом на западе Украины) получает новое политическое развитие в следующем номере. Лозунг на белорусском языке, презентация идеальной крестьянской семьи и позитивный лозунг. Но внутри — обычный номер «Крокодила» с минимумом международной политики.
Лишь на последней странице видим рисунок Юлия Ганфа про бегущих «польских панов», бывшие владетели Польши увозят с собой нищету, бесправие и голод:
Редакция готовит специальный выпуск журнала. Он называется «Крокодил переходит границу». Обложка — особая: гигантский красный крокодил шагает по дороге, за ним - поваленный пограничный столб. В руках у крокодила вилы и папочка с заглавием: "Привет трудящимся Западной Белоруссии и Западной Украины". В разные стороны от красной рептили разбегаются польские капиталист, офицер и священник.
Номер открывается небольшим рассказом «Михась и Михась»: о двух мальчиках, которые раньше жили в деревне, расположенной по обе стороны границы, но теперь оказавшейся целиком в Советском Союзе. Обоих мальчиков зовут одинаково, «польский» удивляется тому, что за обучение в школе не надо платить, знакомится со словом «стахановец», впервые слышит о концепции «отпуска», и не верит, что женщины могут занимать руководящие должности. В конце он радуется тому, что «паны бежали». На школьной доске учитель славит на украинском Красную Армию и родного Сталина.
Затем рассказ братьев Шатровых «Возвращение пана Цымляка» — о том, как один «польский пан» поехал на охоту осенью, а когда спустя пару недель вернулся, то родное поместье оказалось занято Красной армией и восставшими крестьянами, которые стали жить без его руководства.
Рассказ Виктора Ардова, знаменитого писателя и драматурга, друга и знакомого всех-всех — от Маяковского до Ахматовой, от Бродского до Олеши, от Цветаевой до Пастарнака. В «Дыме» описывается разговор в подмосковном пригородном поезде о событиях в Западной Украине. Молодой человек громко говорит о том, что надо бы лучше вести там разъяснительную работу и объяснять людям, что можно жить без панов и генералов. Затем разговор переходит, собственно, на генералов и наш герой рассказывает, что лично постоянно видит бывшего царского генерала у себя в тресте — тот там работает гардеробщиком и всем постоянно кланяется. Другой пассажир в ответ вспоминает как до революции в его деревне крестьяне просили барина не занимать не его кусок земли, но только в рассказе своем все сбивается на послереволюционные термины: то мировой суд назовет народным, то вместо «ваше высокородие» говорит товарищ. Мораль: все эти капиталистические-барские порядки быстро будут забыты и растают как дым.
Публикуются ноты для песни на стихи Александра Раскина и Мориса Слободского (соавтор сценариев к фильмам «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница» и «Бриллиантовая рука») и музыку Тихона Хренникова про трех панов из Львова, которые бежали от народа и красноармейцев:
Три богатых жупана, Три коня наготове. Собирались три пана В славном городе Львове. Пан воевода Никодим Сказал: «Умрем, но победим!» Граф Казимир сказал: «Конечно!» А пан Стефан сказал: «Я рад!» И все с отвагой бесконечной Свирепо грянули:
Тучи стелются низко, Видно будет ненастье. А под городом близко Красной Армии части.
Мы с панами кончали, С нищетой и несчастьем. Мы цветами встречали Красной Армии части. Пан Никодим забрался в лес. Граф Казимир в болото влез, А пан Стефан сказал: «Конечно!» И закопался между гряд. И все с отвагой бесконечной Дрожали три часа подряд. Виват! Виват! Казимира всем миром Мы в болоте удили. Откопали Стефана, Воеводу словили. Пан воевода Никодим сказал: «Мы все вам отдадим!» Граф Казимир сказал: «Конечно!» А пан Стефан шепнул: «Я рад!» И все с отвагой бесконечной Прошли в сарай, как на парад. Виват! Виват! Три помятых жупана. Прощевайте, Панове! Не сойдутся три пана В нашем городе Львове.
Что еще? Карикатура блестящего графика и художника Николая Радлова на «польских патриотов» (сам художник погибнет через три года в Москве из-за ранений полученных при бомбардировке столицы) — вполне в духе старого «Сатирикона», кстати:
Перепечатка стихов украинского поэта-народника Степана Руданского (и переводчика «Илиады» на украинский язык), в которых тот высмеивает польских панов:
Под Варшавой два столба, На столбах — тесина. Под столбами — молодой Казак из Чигирина. И вельможные паны Смерть ему читают. Прочитали... и палач Петлю надевает. Казачина поглядел На врагов сурово. «Стойте,— говорит, — паны, Дайте молвить слово: Не велите высоко Подымать холопу — Вам сподручней целовать Будет меня в... руку».
Потом еще одна карикатура Каневского — теперь на тему польских орлов:
Борис Ласкин пишет не особо удачную стилизацию под Швейка, путешествующего по Польше (все польские офицеры — тупые садисты, Швейк ведет антипольскую пропаганду против сволочей в конфедератках, польская армия — дрянь); стихи про польское правительство, пьющее горькую в румынском ресторане; фельетон о людях, что стоят на Белорусском вокзале в Москве и изучают карту продвижения границы (в толпе находится человек, родившийся под Вильнюсом и радующийся, что его родное село наконец освобождено); мини-пьеса Якова Рудина «На Запад!» — актеры советского театра рвутся «на Запад» — в смысле в Беларусь и Украину, но тот не хочет отпускать, потому что останется без труппы, но в итоге сдается под напором и на Запад отправляется весь театр сразу.
И вот дальше, в следующих нескольких номерах (пока польскую проблему не заслонит уже война с Финляндией) тема не теряется. Подход найден, картинки заказаны. Вот вам убегающий польский пан на обложке следующего номера:
Или снова белорусские крестьяне вместе с красноармейцами ловят бывших хозяев:
И мрачный рисунок Радлова: учитель истории смотрит за окно. Там польские паны бегут от красноармейцев, а он произносит: «На этом, дети, мы заканчиваем изучение истории польского государства».
Или шутка про то, что Польский поход — это подготовка к празднованию годовщины Октябрьской революции:
Довольно ловкая шутка про данцигский коридор (существование которого и стало формальным поводом для старта конфликта между Польшей и Германией):
В общем, любопытно посмотреть как медленно перестраивался журнал и сколько времени потребовалось на то, чтобы успеть отреагировать на происходящие события. А также на то, насколько долгий хвост был у событий в газетную эпоху - хотя тогда всем казалось, что память мимолетна, а информационные потоки и без того перегружены.