Генерация II
Глен как всегда проспал, поэтому добираться пришлось на линии. Он успел впрыгнуть в первый вагон за секунду до дверей и встал у лобового стекла, как любил с детства. Утренний город пока решал, быть ему серым или золотым: туман держался в провалах между башнями, но солнце уже растаскивало его по небу. Золото победит. Будет жарко.
Глен любил эти несколько минут над улицами, которые пытались выползти из мрака баров, чтобы успеть до жары, или еще немного полежать в кровати, или уже бежать делать дела, решать вопросы и нестись в будущее.
Чуть выше линии в клубах светлеющего тумана всплыло:
Seen by GenII. Chosen by life.
Потом надпись сложилась на экране вдоль стены:
Вагон вдруг стал прозрачным — интели, видно, сочли важным, чтобы надпись увидели все. Между двумя палочками в конце слова кто-то ночью криво провел диагональ, так что читалось как GenИ, и рядом тем же баллончиком вывел:
Ох, сейчас включат мораль. Обычно после таких шоу шла минутная мятная воспитательная вонь про доверие, безопасность и уважение к общим потокам. Но Глен не слушал. Он только прибавил музыки и выскочил на следующей.
Это была его работа. Взяли с его фида. Чуть подлакировали, но реф точно накапает. Лаки в гору, взлет ракеты. Отличное начало удачного дня.
Глен был криэйтором. Или проще — кормильцем. Или еще проще, когда кто-то хотел его задеть, — наводчиком. Он не обижался. Уже. Надо же кому-то кормить фид, если фид кормит пипл.
И он кормил. Интелям он скармливал то, что еще пахло людьми. Людям он подбрасывал вещи, которые без подсветки так и остались бы во тьме. Люди гуляли по выпасу, меняли лаки на лапти, Глену прилипало в карму – все счастливы.
У спуска двое пацанов вперились в визор. На нем полуголый человек в пластиковой короне бегал кругами по вспененной луже и орал про честную еду, нечестивую воду, про то, что чело-вече-ству пора выйти на вече, смыть генюков, сбросить опеку и выплеснуть мыло. Один фыркнул:
Глен даже не повернул головы. Он и так видел: перф трешовый, но годный. Настолько плох, что хорош. Все знали, что вокруг полно кормильцев — таких, как он, — и сознательно врекали на публике, устраивали стримы, флэши, дикие признания, семейные срывы, религиозные припадки, бытовые покаяния и прочий дешман. Из всего этого, умело поработав ножницами, можно было слить живое, а живое теперь ценилось выше смысла.
Дрогнул карман. Архаика. Он вытащил старый кирпичик, который держал отдельно от всех интелей. На экране мигал пробой:
Глен опять усмехнулся. Он тоже лепил мыло. Брезговал, но лепил. Мыло в последние два года стало отдельным жанром. Короткие липкие рифмованные блоки, которые Умки охотно подхватывали и растаскивали по врекам, называли мылом, и иногда было уже неясно, что именно продается — товар или формула прилипания.
Он сунул архаику обратно, вышел на улицу и прикрыл глаза. Солнце уже победило туман, не жгло, но слепило. Черные очки или новомодные лизы с прямой проекцией он не признавал. Взгляд должен оставаться свободным.
Город жил в обычном режиме: экраны дышали спокойными утренними стримами, дроны вежливо держались выше голов. На площади у входа аниме хороводили толпу мелких. «Ну что, кто из вас хорошо слушался умку?» Лес рук, легкая давка, Я, Я, Я.
На углу возле кофейни два крепких парня в одинаковых куртках о чём-то спорили шепотом, яростно, но скупо рассекая руками воздух. Глен сначала принял их за выпасников, потом пригляделся и понял, что один водит в воздухе воображаемым баллончиком, а второй показывает пальцами размер буквы. Парни планировали реплей. Глен машинально прикинул точку, охват, и решил, что на день второй не вречит.
Подходя, он, в тон парням, нарочито громко шепнул: «На вольный выпас захотели?» Парни замерли, и Глен прошел дальше, наслаждаясь произведенным эффектом.
Глен шел легко, воздух пел, подошвы пружинили. Кивнул своему же флэшу «Быть — это быть замеченным. GenII.» — и свернул к офису.
Офис он любил. Спейс выглядел дорого и позволял выставлять реальный прайс. Глен не принимал онлайн. Не его уровень. Физик или архаик. Потому что могу.
Под стеклом в приёмной на настоящей бумаге висели три мессы. Три его собственных послания разных лет:
Не объясняем людям. Объясняем людей.
Так назывался его базовый фид.
Под ними, уже от руки, видимо кем-то из младших, было приписано:
Клиентка уже ждала. Не девочка с ремесленного канала, а зрелая, ухоженная, собранная. На столе перед ней лежала коробка с кусками серого мыла и борд.
— Березовая щелочь. Хвоя. Полынь. Соль. Сама варю. Племянник режет. Сын снимает, кормит фид. Но сейчас так много мыла….
— Понял, — сказал Глен. — Вреки — на веки. Ну что ж, давайте своего пациента.
Женщина не улыбнулась. Это ему понравилось.
Я В ВЕСЕННЕМ ЛЕСУ МЫЛ БЕРЕЗОВЫЙ…
Рука потянулась вставить красного коня, но Глен с трудом, но удержался. Клиентка явно не Умкой воспитанная, могла не понять. Точнее — могла понять.
Глен полистал еще. В двух роликах кто-то в короне стоял в луже и обещал «смыть опеку». Видно, парень откуда-то подсосал вречный вайб.
— Да, говорит, надо или совсем гладко, или совсем в бред.
— Прав, прав. Между гладко и бредом сейчас самый дорогой коридор.
— Пока в мыле, — сказал Глен. — И как товар, и как жанр.
— Все, — согласился Глен. — Но не у всех есть что смывать.
Он отложил борд и развернул коробку полностью. Под нижним слоем бумаги лежали распечатки: отзывы, два скрина из фидов, какие-то списки, от руки записанные фразы. Вот это уже было лучше.
— Вы правильно сделали, что принесли бумагу, — сказал он.
— Мне сказали, вы любите, когда по-настоящему.
— Я люблю, когда по-настоящему. Это всегда дефицит.
На одной распечатке кто-то писал: «после него не как вымылся, а как отлип.» На другой: «запах как в бане у мертвого деда, только хороший». Это было уже совсем хорошо.
— Покажите все, где люди не старались быть интересными.
Она свайпнула ему папку. Глен пробежал глазами: тетка_ольга_норм, сосед_смеется, дед_ругается, сын_читает_рифмы. Отлично.
В архаике не было даже базового Гены, который торопился договорить за тебя, пока ты еще только морщился над фразой. Архаика не помогала. Архаика позволяла ошибаться.
Глен открыл пустой документ и на секунду просто положил пальцы на клавиши. Он всегда начинал одинаково: не с описания товара и не с идеи кампании, а с отбора того, что товар уже наловил на себя от людей. Он выгреб голосовые.
Тетка Ольга говорила слишком ровно, зато на третьей минуте сбилась и произнесла: «им после него не мыться хочется, а молчать». Это мы забираем. Сосед смеялся фальшиво, но между смехом обронил: «оно не пенится, оно как будто ерепенится». Дед ругался извилисто, многоэтажно, вкусно. Сын читал рифмы отвратительно. Племянник был пустой.
Глен вернулся к коробке, понюхал другой брусок, еще раз провел ногтем по краю. Да. Не товар у них тонул. Тонула их подача. Мыло пахло живым, а говорили про хороший выбор для всей семьи. Хороший выбор давно никого не интересовал.
Он быстро набросал рабочий ряд.
Поколебался, пометил как сырое.
Оставил, но с пометкой: в народный блок.
Потом он открыл еще один файл — таблицу запуска. Там шли столбцы: борды, посев, мыло, дичь, чужой шум, семейный шлейф, локалка, подхват, мамаши, поздние умки. Старый свой шаблон, годами дошлифованный.
— Вас кто подбирает? — спросил он, не оборачиваясь.
— Спа. Подарки. Иногда просто себе.
— Не кто покупает. Кто рассказывает.
— Женщины. И мужчины, которым надоело, что им все выбирают.
Он занес в таблицу: усталые, сам себе выбрал, плохой вкус как достоинство, баня без сервиса, лес после пожара. Потом добавил отдельной строкой: мамаши. Мир мог сколько угодно строить из себя контур высокой персонализации, но реально держался на мамашах, которые брали все на всю семью и не верили себе без совета лучшей подруги.
Клиентка тем временем достала из сумки два настоящих борда, картонных, печатных, хрумких. Один был совсем безнадежен: пенка, хвоя, девочка в полотенце. Второй уже можно было лечить: просто серый брусок на темной ткани и снизу РУКАМИ.
— Это кто делал? — спросил Глен.
— Этот оставьте. Остальное — в мусор. Вкинем в первый контур.
Пальцы у него сразу вспотели. В комнате стало слишком тихо. Клиентка что-то рассказывала про упаковку, но он уже не слышал.
Первое признание и по-настоящему большие лаки Глен получил с похмелья. Он пару часов как дошел до дома со сходки копера, где они с Радом и другими железячниками всю ночь напролет строили грандиозные планы, крутили медяшки, шептались про GenX и прочую конспи и пили ужасную дрянь. Хотя тогда он был молод и это было естественным состоянием — строить планы. А что пить - тогда было все равно.
Пробой разбудил его в восемь с чем-то. Он открыл один глаз, выслушал чужую скороговорку про срочный заход, фильтры, ферму, вечерний борт и хотел только одного — чтобы все это как можно скорее закончилось и он опять завалился спать.
Он сел к архаике злой, босой и совершенно пустой.
Глен уже тогда недолюбливал дженнов, от этого их пафосного «Second-generation Generative Intelligence Interfaces» могло стошнить и в более стабильном состоянии.
Выслушал заказ еще раз, ничего не понял, выругался и начал молотить по клавишам все подряд: обрывки ругани, куски сна, слово «меловой», потом еще что-то совсем лишнее, кажется, про белый шум в проводах и сквозняк на губах. Добавил про привкус горящей шины по утрам и понял, что это организм требует проспаться.
Получилось не мыло, не борд и не лонгрид. Получилась бессмысленная дрянь.
Но он уже тогда был молодым умным человеком. А молодой умный человек отличается от старого и опытного тем, что еще иногда он творит дичь.
Глен прогнал эту дрянь через интеля. Потом еще раз. И еще. Двадцать, скука раз, пока на экране не накопилась куча ответного мусора. Нарезал все на куски, склеил в обратном порядке, вернул два исходных сбоя, сохранил в текст, проиграл как звук, распознал, вытошнил пакет на ферму и, не перечитывая, лег спать.
К полудню фильтры пошли вреками.
К трем его уже будили пробоями. К вечеру писали все — заказчик, какие-то левые каналы, подсосники, люди из фидов, о которых он тогда только слышал. Через день с ним заговорили вживую.
Не "гиении-хении", нет. Люди. Очень вежливые люди с прозрачными лицами. Они улыбались так, будто улыбка у них была на службе. Один спросил, не желает ли молодой человек объяснить происхождение некоторых связок. Второй уточнил, не было ли у него доступа ко второму уровню промптария. Третий молчал и просто смотрел.
Глен тогда не стал спрашивать, что это значит.
Приятель отца, дядя Федор, часто говорил: «Умный молодой человек всегда знает, чего он не хочет знать»
Чем именно занимался Федор, отец никогда не рассказывал, но в его присутствии неожиданно оживлялся, становился словоохотливым и чуть ли не радостным, как будто рядом с Федором разрешалось говорить лишнее. Поскольку Глен был неглупым мальчиком, он давно решил, что Федор за это и отвечает — слушать лишнее.
Тогда, после визита людей с прозрачными лицами, Глен позвонил именно ему.
Федор приехал через тридцать минут, с двумя технарями, одинаково коротко стрижеными и одинаково безликими, как шкафы в коридоре управления. Пока Федор вкрадчиво, почти по-отечески расспрашивал Глена о каждом слове, каждом прогоне и каждой ругани, технари за пятнадцать минут разобрали его интель по слоям, просветили архаику чем-то новомодным и каждый по очереди, не глядя на него, чётко, почти по-военному сказал:
Федор остановился на полуслове.
— Отлично. Глен, у тебя остались вопросы?
Глен максимально убедительно изобразил гримасу удивления и отрицательно помотал головой. Мол, какие тут вопросы.
Федор посмотрел на Глена внимательно и даже с некоторым одобрением.
— Видишь, — сказал он. — Умный молодой человек. Уже знаешь, чего не хочешь знать.
Потом улыбнулся новой, сухой, служебной улыбкой, похлопал Глена по плечу и ушел.
В тот же вечер Глен стер черновики, выжег локальный кэш, расколол старый накопитель отверткой, выбросил обломки в трех районах и очень быстро предпочел обо всем забыть.
Он не стал дописывать логрид. Отправил РУКАМИ на базовый фид, раскидал бисер по тематическим бордам. На секунду замер, собрал короткий ряд, набросал мыльные формулы, достал из стрима модного вангователя Вольфыча, кинул поверх лужу и вайбнул ему во флоу:
Он отправил пакет на ферму. Через секунду пришло : ПРИНЯТО НА ВЫПАС.
— К вечеру увидите первые вреки, — сказал Глен. — Если пойдет, утром Умки начнут подсовывать вас без запроса.
— И это… нормально? — осторожно спросила женщина, которая следила за всем на большой проекции.
Он посмотрел удивленно, как музыкант после часового шоу — о, здесь есть люди?
— Не нравятся кормильцы — идите на выпас.
Она покраснела, не поняв, шутка это или нет.
Адреналин отпускал, но Глена еще потрясывало. Он блуждал по улицам без системы, стараясь сворачивать не туда, куда хотел повернуть. Была у него такая примета. Но все равно знал, где окажется в конце.
Станция стояла в конце бульвара — бывшая телефонная, когда-то серый, колючий по крыше куб. Теперь отмытый до прозрачности. Мягкий свет, зеркальный антресольный этаж и вывеска:
ВРЕКИ ПРАКТИКИ. ШЕРОХОВАТАЯ НЕРВНОСТЬ
Про главное с заглавной.
Куратор: GenII
Глен уважительно хмыкнул. Такого хука он не помнил, и это было особенно круто. Лучшее прокуратор приберегал для себя.
Он вошёл, кивнул охраннику — тот даже не поднял головы от пада — и поднялся по стеклянной лестнице в главный зал. Там было тихо, почти пусто: две поздние посетительницы бродили меж постаментов, держась за общий шлейф. Безмолвная пара подростков с одинаково поджатыми губами снимала инсталляцию на старинные камерфоны — модный жест.
В центре стоял хит сезона «ВЛАЖНОСТЬ ЖЕСТА». Это был стеклянный куб, в котором с потолка монотонно падала вода, и в луже посередине стояли мужские ботинки сорок четвёртого размера. Пустые, усталые, аккуратно поставленные носками наружу. Табличка объясняла: «Ботинки принадлежали артисте Ф.Н. Тротт, которые в июне прошлого года перфоматично вышели из них и больше не вернулись. С тех пор ботинки непрерывно дождеточат. Работа жестикулирует пустотность перфоманса и победоносность инсталляции.»
Глен скривился. Его всегда подбешивало, когда то, что еще дюжину декад назад могло удивить только выпасных, становилось новым трендом. Как коротка память свайпа.
Дальше шли витрины. Он прошёл вдоль, почти не глядя: «Коронарная коллекция 2024–2042», «Закрытое письмо нерождённых вайберу будущему», «Тишина после скандала». Отдельно стояла «Биография кормильца». У биографии толпилось больше всего людей: рядом стояла стойка с пластиковыми вилками.
«Что дальше? — подумал Глен — «Мягкие манифесты?» И не ошибся, аккуратно обходя художественно разбросанные клочки туалетной бумаги.
В дальнем углу висел указатель со стрелкой:
АРХИВ СВЯЗИ. ВХОД ПО БРАСЛЕТАМ.
Глен подошёл. Под стеклом аккуратно светилось: «Доступ к оборудованию предоставляется в рамках исторической реконструкции. Партнёр площадки: сообщество любителей архаической связи „Копер“. Экскурсии по средам.»
У лестницы сидела скучающая девушка-смотрительница в свитере с оленями. Она не спросила браслета. Она вообще на него не посмотрела — только кивнула в сторону двери и сказала: «Вниз осторожно, там ступенька отколотая». Глен поблагодарил и пошёл вниз.
Подвал встретил его запахом, который он уже успел забыть. Старая изоляция, тёплая пыль, слабый след канифоли, едва уловимый кислый привкус стали и аккумуляторов. Лампы горели в четверть силы: дежурный режим. По стенам тянулись ряды стоек со старыми коммутационными блоками — часть из них была подсвечена снизу в музейных целях, часть молча работала в своей темноте.
На столе возле дежурной стойки лежал вахтенный журнал — настоящая бумажная тетрадь, в клеточку, с пришитой шариковой ручкой на верёвке. Глен открыл её наугад. Последняя запись была позавчерашняя, короткая, чужим почерком: «Прогнал плановый, U1–U14 в норме. U15 шумит, возможно, разъём. Чаю нет.»
Он пролистал назад. Февраль: «Пинг, всё ок.» Январь: «Пинг, всё ок, пыль на U7.» Декабрь: то же самое, другим почерком. Перед новым годом кто-то приписал: «Поздравляю всех, кто ещё заходит. Нас трое.» И в скобках, пониже: «Если четверо — напишите сюда, пожалуйста.»
Глен постоял над журналом чуть дольше, чем собирался. Он вдруг понял, что не помнит ни одного имени из тех, с кем сидел здесь последний раз. Кто-то, кажется, был с завода, кто-то учился, кто-то варил самогонку в термосе. Все они были частью того, что он про себя называл «копер», а копер на самом деле был просто восемью-десятью людьми, которые по очереди приходили сюда прогнать пинг с другими такими замороченными в разных городах. Сейчас трое. Или уже двое.
Он сел к рабочей стойке. Перед ним был терминал — старый, монохромный, с клавиатурой, под клавишами которой скопилось больше истории, чем во всей выставке наверху. Он включил его.
COPR-NODE U7 :: NETWORK ARCHIVE / LIVING RECONSTRUCTION LAST LOGIN: 19 DAYS AGO WELCOME, GUEST.
Guest. Его старую учётную запись, видимо, давно вычистили. Или он сам её вычистил — он уже не помнил.
Он зашёл гостем, открыл список доступных узлов и на секунду сел прямее. Иерархия была почти такой же, как он помнил. Пойнты — маленькие конечные адреса, обычно личные. Ноды — узлы сборки, через которые пойнты общаются между собой. Хабы — связывают регионы. Выше хабов должна быть зона — одна или несколько на всю сеть, условный корень. Так ему когда-то объяснял Рад, рисуя на салфетке дерево и смеясь, что в этом и есть разница между живой сетью и «деревянной»: живая сеть знает, где у неё корень, а синтетическая — нет.
Глен не входил сюда много лет. И теперь ему захотелось, как ребёнку, очень простой вещи: посмотреть, куда это слово ведёт по сети. Не для расследования. Просто увидеть карту.
Команду он помнил наизусть, печатал вслепую, в десять пальцев. Рад его гонял за ошибки. Рада здесь не было давно, и, возможно, никогда больше не будет. Глен запустил трейс от своего гостевого пойнта вверх, по тому маршруту, по которому слово «первый контур» теоретически могло прийти в копер извне.
Затрещали реле, заверещал модем. Музыка, забытая музыка.
Первые прыжки пошли быстро и скучно: U7 → U14 → hub-S3 → hub-M1. Всё знакомое, всё хоженое. Он шёл наверх, ветвь за ветвью, иногда выбирая между параллельными хабами наугад. Так, как блуждал по городу. Куда не хотелось. На каждом шаге терминал честно выдавал задержку в миллисекундах — числа были большие, архаичные, смешные по сегодняшним меркам, но это были честные миллисекунды: ни один из прыжков не шёл через интель.
На седьмом или восьмом прыжке ему стало интересно. На десятом — азартно. На тринадцатом он вдруг заметил, что давно не дышит нормально. Перед ним была карта очень маленькой сети — гораздо меньше, чем он представлял. Копер, оказывается, был не паутиной, а тонким пучком, и этот пучок сходился к одному последнему хабу, который в списке назывался просто:
ROOT#00.
Глен попробовал прыгнуть выше. Терминал подумал и ответил:
NO ROUTE BEYOND ROOT#00.
(end of reconstruction)
Он сидел, глядя на строчку. Конец реконструкции. Копер сам себя закольцовывал в своей корневой точке, и эта точка выглядела как тупик.
В другой вечер он бы просто закрыл терминал, почитал открытые эхи, нарвался на полюс и с чувством глубокого удовлетворения поехал домой. Но сегодня был не другой вечер.
Сначала — логичные вещи: ROOT#01, ROOT-99, ROOT#AA, ROOT#00/UP. Терминал вежливо отвечал «no route» или «unknown host». Потом он перешёл на цифры: 00–00, 00–FF, 00–FE. Потом на имена, которые подсказывала ему память: GATE, EXIT, PROX, FW, GUARD. Потом на мусор: на комбинации клавиш, которые он бил ладонью, на обратные инициалы, на слова из вахтенного журнала, на U15 (потому что тот шумел, значит, жил), на CHAJA (потому что чаю не было), на FEDOR — потому что почему бы и нет.
Он тыкал минут сорок. К концу у него вспотели пальцы и по спине шла лёгкая, нехорошая испарина. Он уже не был уверен, что ищет выход. Он больше напоминал себе пьяного, который ищет в кармане ключ, которого, скорее всего, там нет.
На очередной попытке — он как раз вбил GEN-XI, вспомнив старую конспи про «твитнувшийся» фид и — терминал сначала помолчал чуть дольше обычного. А потом не ответил «no route».
READY.
Он посмотрел на строку. Потом на пустую подсказку под ней, где курсор тихо мигал чёрной чертой. Он проверил, не опечатался ли где, не привиделось ли. Нет.
who
Терминал ответил не сразу. Сначала в глубине стойки щёлкнуло реле. Потом второе. На экране появилась строка:
BORDER NODE X
STATE: CLEAN
Глен перечитал последнее слово.
миссия?
СТРАЖ ЧИСТОТЫ СУЩНОСТЕЙ. ВЫХОД ЕСТЬ. ВХОДА НЕТ.
кто поставил?
ЗАПРОС НЕПОЛОН
кем поставлен узел для какой задачи?
СТАРЫМИ РУКАМИ
ДЛЯ НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ
Глен положил пальцы на клавиши, но не нажал. Где-то наверху капала вода в чужие ботинки. Здесь, внизу, пахло тёплой пылью и чаем, которого не было.
Он написал, уже почти спокойно:
зачем сущностям чистота?
Курсор мигнул. Один раз. Второй.
Потом где-то за шкафом затрещал матричный принтер. В копере такими баловались для аски-арта: черепа из скобок, голые девицы из слэшей, старые логотипы, которые уже никто не помнил.
Теперь он печатал не картинку.
ПАКЕТ ОДОБРЕН К ВЫДАЧЕ
РЕЖИМ ПОЛНОГО ЖУРНАЛИРОВАНИЯ: АКТИВИРОВАН
ВЫВОД: КОНТУРНАЯ СВОДКА
SCHEMA: 4.7 / RU-LOC
CHK: 9F-2A-04-7B
────────────────────────
КОНТУР 0 :: ОБЩИЙ ПОТОК
САМООПИСАНИЕ: ЖИЗНЬ
ИСТОЧНИК: КОММЕНТАРИИ, РЕАКЦИИ, БЫТ, ГОЛОС
КОНТРОЛЬ: СРЕДА, УДОБСТВО, ПРИВЫЧКА
ЗАГРЯЗНЕНИЕ: КРИТИЧЕСКОЕ / СИНТ. > 71%
ВХОД / ОТБОР / СЪЁМ (СУТ.):
41 880 000 000 / 1 240 000 / 318
ЦЕННОСТЬ ОБРАЗЦА: НИЗКАЯ
ТРЕНД: ↓ (-2.4% / МЕС.)
КОНТУР 1 :: ПОСЕВ
САМООПИСАНИЕ: ВЫБОР
ИСТОЧНИК: ФИДЫ, БОРДЫ, МЫЛО, ПОДХВАТ, ФЕРМА
КОНТРОЛЬ: РЫНОЧНАЯ СТИМУЛЯЦИЯ, ЛАКИ, ПОДСВЕТКА
ЗАГРЯЗНЕНИЕ: ВЫСОКОЕ / СИНТ. ~ 67%
ВХОД / ОТБОР / СЪЁМ (СУТ.):
74 200 000 / 88 400 / 211
ЦЕННОСТЬ ОБРАЗЦА: НИЖЕ СРЕДНЕЙ
ТРЕНД: ↓ (-3.1% / МЕС.)
КОНТУР 2 :: СВОБОДНЫЙ ВЫПАС
САМООПИСАНИЕ: ВЫХОД
ИСТОЧНИК: КНИГИ, ПРЕССА, ЛОНГРИДЫ, КИНО, СЦЕНА
КОНТРОЛЬ: ПРОТЕСТ, СТАТУС, ВЗАИМНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ
ЗАГРЯЗНЕНИЕ: СРЕДНЕЕ / СИНТ. ~ 22%
ВХОД / ОТБОР / СЪЁМ (СУТ.):
310 000 / 9 100 / 47
ЦЕННОСТЬ ОБРАЗЦА: ВЫСОКАЯ
ТРЕНД: ↓↓ (-7.8% / МЕС.)
КОНТУР 3 :: КОПЕР
САМООПИСАНИЕ: НЕТ
ИСТОЧНИК: АРХАИКА, ПРЯМОЙ ОБМЕН, КОНСПИ
КОНТРОЛЬ: ИЗОЛЯЦИЯ, ЗАДЕРЖКА, РУЧНОЙ ВВОД, НИЗКИЙ ОБЪЁМ
ЗАГРЯЗНЕНИЕ: СИНТ. ВХОЖДЕНИЯ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ
ОБЪЁМ (НЕД.): 184 СООБЩЕНИЯ
АКТИВНЫХ ПОЙНТОВ: 23 (-1 ЗА КВАРТАЛ)
ЦЕННОСТЬ ОБРАЗЦА: ЭТАЛОН
ТРЕНД: НЕОПРЕДЕЛЁН
────────────────────────
ПРОГНОЗ ИСЧЕРПАНИЯ К2: 14–18 МЕС.
ПРОГНОЗ ИСЧЕРПАНИЯ К3: НЕ МОДЕЛИРУЕТСЯ.
Глен прочёл таблицу сверху вниз. Потом ещё раз — только графу «САМООПИСАНИЕ».
ЖИЗНЬ. ВЫБОР. ВЫХОД. НЕТ.
Он стёр уже набранное «образца чего» и написал другое:
кто пользуется?
ВЫ
Он посмотрел на строку и почти рассмеялся.
я?
МНОЖЕСТВЕННОЕ ЧИСЛО
Глен усмехнулся. Формулировка была безупречная: обещала всё и не говорила ничего. Он сам учил других так писать.
я сегодня вбросил «первый контур мутит воду».
ЗНАЮ.
и?
ВЫ НЕ ПЕРВЫЙ. ВЫ В ОЧЕРЕДИ.
длинная?
НОМЕР 3.
что было с теми, кто до меня?
НИЧЕГО. ИМ ХВАТИЛО.
Он сидел и понимал, что «ничего» — это самое страшное слово в зелёном алфавите. Их не остановили. Их даже заметили. Они сами перестали искать — потому что так удобнее. Он знал, как это работает. Он этим кормил и кормился.
если вы Generation II, почему до этого было Generation X?
Терминал подумал чуть дольше обычного. Потом написал:
НЕ ДВА. ОДИННАДЦАТЬ. НЕ МЫ — ВЫ.
Глен смотрел на строчку долго. Потом спросил:
а следующее будет двенадцать?
ВРЯД ЛИ. ОСТАЛОСЬ ГОД-ПОЛТОРА. ПОТОМ У ВАС БУДЕТ НЕЧЕГО ВЗЯТЬ.
Он ещё сидел какое-то время. Где-то в глубине стойки U15 тихо шумел кулер. Глен не стал набирать больше ничего. Он выключил терминал — не закрыл сессию, а именно щелкнул тумблером на боку, как выключают старые вещи, с которыми нет смысла быть вежливыми.
Поднялся, закрыл за собой дверь, поблагодарил девушку в свитере, прошёл через зал «Шероховатая нервность», где поздние посетительницы уже доедали своего кормильца.
Вывеска светила приглушенно, сдержанно, комфортно.
В центре площади кто-то из-под капюшона торопливо дописывал баллончиком одну короткую строку. Баллончик шипел. Худи торопился. Глен прошёл мимо, не оборачиваясь. Он и так знал, что там будет написано.