"Гроб героя" 56-60 главы
Тгк команды перевода: https://t.me/seungmobl
После мгновения тишины красный ошейник медленно исчез. Хотя это длилось лишь миг, Исафу казалось, будто ошейник душит его, так что он испытал облегчение от того, что дышать стало гораздо легче.
Аура Харенира немного утихла. Но, всё еще не в силах полностью довериться его словам, он осмотрел его беспокойным взглядом.
— ...Разве некромантия способна на такое?
— Это способность, связанная с душами. Я не могу разрешить всё немедленно, но это должно быть возможно, если я потрачу некоторое время.
По правде говоря, он и сам был удивлен, что Исаф способен на подобное. Он просто говорил то, что подсказывало ему статусное окно, но как одна лишь связь душ могла снять проклятие Диума?
— Я разорву связь, как только проклятие исчезнет. Мне это состояние тоже не по душе.
— Повторю еще раз: я не могу контролировать твою душу по своему желанию. Даже установить эту связь удалось с огромным трудом.
Он отвечал как можно спокойнее, читая вопросы в глазах Харенира. Будь тот в нормальном состоянии, Исаф, вероятно, не смог бы даже коснуться его души, но, похоже, ему удалось установить связь благодаря уязвимости, возникшей из-за того, что проклятие ослабило героя.
Было немного обидно, что тот выказывает жажду убийства и продолжает сомневаться в ком-то, кто пытался ему помочь, но лишь самую малость. Примерно на 0,01. Он считал это естественной настороженностью, учитывая всё, что натворил Исаф. Более того, разве это не звучало абсурдно — внезапно услышать, что души связаны? Это походило на то, будто тебя схватили за самое уязвимое место.
Конечно, контекст был вовсе не столь фатальным, скорее ситуация была ближе к разделению статуса. Возможно, как у членов группы, делящих урон.
Так что он мог примерно прочувствовать, насколько сильную боль от проклятия терпел Харенир. С того момента, как души соединились, внутри его собственного тела слабо закружилась энергия, подавляющая проклятие, и стоило ему лишь слегка «заглянуть» внутрь, как он тут же чувствовал боль, словно всё его тело пронзали тысячи игл.
Он снова поразился тому, как Харенир выносил такую боль и при этом говорил, что он в порядке. Как раз когда он восхищался тем, насколько хорошо тот умеет притворяться, Харенир спросил:
— ...Зачем заходить так далеко? Тебе нужно лишь помогать с исследованием Зоны Искажения.
Это был вопрос, который интересовал и его самого. Даже Исаф, злодей этого мира, пытается защитить героя? Может, дело в том, что герой настолько важная фигура в этом мире, что помощь ему с самого начала значилась как квест? Пока он размышлял, взгляд Харенира остановился на нем, и он импульсивно открыл рот.
— Мне нужно добиться смягчения приговора в будущем. Будет хлопотно, если ты свалишься здесь.
Впрочем, когда он начал говорить, в голову не пришло никакого по-настоящему убедительного ответа, поэтому он просто ляпнул первую попавшуюся причину. Но стоило ему произнести это, как ответ показался самым подходящим. Слова о том, что он хочет помочь, потому что Харениру больно, или проявление доброты к герою — для Исафа это звучало бы слишком странно.
На его ответ Харенир издал короткое «Ха». Это прозвучало немного похоже на сухой смешок... Почему-то это показалось странным. Нет, может, дело было в ощущениях?
Из-за проклятия? Но хотя энергия внутри его тела блокировала проклятие, по всему организму всё еще блуждала боль. Ладони ныли, плечи и живот покалывало. Словно его пронзили насквозь.
Размышляя об этих участках, он вскоре пришел к крайне тревожному выводу. Учитывая, что Харенир не смог прорваться сквозь барьер, который Исаф поставил ранее, и то, каким измотанным сейчас казалось всё его тело...
Он схватил левую руку Харенира.
Взгляд Харенира обратился к нему из-за этого внезапного действия. Он выглядел очень озадаченным, но, как ни странно, и в этот раз остался недвижим. Он не оттолкнул его руку, а просто тупо уставился на нее, и Исаф медленно перевел взгляд с одной руки на другую.
Он потер то место на твердой ладони Харенира, которое соответствовало боли в его собственной левой руке, надавливая большим пальцем, словно стирая что-то. После этого движения, словно удаляющего помеху, на его пальце появилось...
И тут на левой руке, которая явно была в порядке всего мгновение назад, проступила зияющая рана. Она затянулась лишь наполовину, и из нее всё еще сочилась кровь. Это выглядело так, будто он развеял иллюзию.
Он помнил эту рану. Эту рану тот получил, когда принял на себя стрелу Диума вместо Мелы, и тогда он определенно полностью исцелился и протянул Меле целую руку...
Вжух — Харенир отступил. В мгновение ока он отошел на пару шагов и посмотрел на него с холодным лицом. В его горящем взоре вспыхнула яростная настороженность.
Исаф был ошеломлен. Он сделал это просто потому, что у него ныла ладонь, гадая, не может ли... и кровь действительно появилась. Это было похоже на то, как если бы он заглянул в саму суть Харенира в момент соединения их душ.
Значит, состояние Харенира, которое он чувствовал сейчас, было...
— ...Почему твое тело в таком плачевном состоянии?
Харенир был уже не просто измотан, он был на грани полного истощения. Исаф недоумевал, как тот вообще может стоять. В то время как сам он «славился» отвратительным уровнем выносливости, и если его выносливость изначально была в минусе, то Харенир казался разбитым камнем, который насильно склеили по кусочкам.
Почему? Разве он не герой, который хвалился совершенным исцелением благодаря божьей любви?
— Ха. Значит, ты подошел ко мне, чтобы таким образом выведать мою слабость.
Пока Исаф пребывал в замешательстве, Харенир скривил губы. Он холодно усмехнулся, очевидно, полагая, что именно в этом и была причина соединения их душ. Атмосфера стала враждебной, но вместо того чтобы съежиться, он ощутил лишь едва уловимую эмоцию.
Харенир сейчас выглядел в точности как человек, чью правду впервые раскрыли, и который в растерянности ощетинился шипами.
— Всё верно. С самого начала моя способность к исцелению не могла полностью залечивать тяжелые раны. Она лишь создает видимость, что это так.
— Что? Хочешь посмеяться теперь, когда увидел, в каком я состоянии? Хочешь поиздеваться надо мной, назвать жалким героем, который вел себя так высокомерно? Будучи в таком виде...
Он прервал Харенира и спросил. Вспоминая поведение спутников, которых он видел до сих пор — а они свято верили, что герой исцеляется идеально, — он спросил из чистого любопытства, и Харенир замолчал.
Глядя на него пристально глазами, которые, казалось, не ожидали такого вопроса...
— Что будет, если я дрогну? Все верят только в меня.
— Те, кто следует за тобой сейчас — твои ближайшие подчиненные, верно? Они даже готовы пойти на инсценировку смерти героя, так почему...
— Если они достаточно близки, чтобы согласиться на такой абсурдный и опасный план, как думаешь, насколько сильно они в меня верят? Какой смысл говорить таким людям, что у моей способности к исцелению есть предел? Пошевели мозгами и подумай сам.
Его тон был полон едкого сарказма, но Исаф не разозлился, как обычно. Даже если он восстанавливался лишь наполовину, разве это не было потрясающей способностью? Но он видел доверие, уважение и обожание множества людей по отношению к нему.
Глаза, полные благоговения, будто видящие само воплощение Бога.
Даже те, кто промышлял воровством, в минуты бедствия думали о герое, не так ли? Он и сам не беспокоился о том, что Харенир может пострадать, и в каком-то смысле это давало ему чувство покоя. Тот факт, что в этой группе был кто-то, кто никогда не сломается, подсознательно служил надежной опорой.
Он не мог даже вообразить, как долго Харенир демонстрировал лишь безупречный, совершенный облик. Он не был способен понять, почему тот так старался вести себя подобным образом. Единственное впечатление, которое у него осталось сейчас...
— ...Должно быть, тебе было одиноко.
— Не пытайся выказывать ненужное сочувствие. Это жалко.
— Нет, просто... я и сам был таким.
Это сорвалось с его губ импульсивно. Он всегда был один. Говорят, что самое одинокое время для того, кто живет один — это когда он болеет. Обычно он не возражал против одиночества, но во время болезни его сердце тоже становилось слабым, и он чувствовал себя ненужно одиноким.
В прошлом, когда он мучился от сильного жара, заботиться о себе было слишком тяжело. Ему приходилось поднимать больное тело, чтобы поесть и выпить лекарство. Ухаживать за самим собой было обременительно. Даже в тот день, когда он наконец поправился, вместо облегчения тихий послеполуденный воздух казался тяжелее, и он долго лежал в постели, свернувшись калачиком. Словно прячась от определенных эмоций.
И иногда было одиноко оттого, что не с кем было поговорить о пережитом. Бывали моменты, когда ему приходилось наблюдать за внезапно нахлынувшими чувствами, не в силах подавить их, хотя они и были знакомы и это воспоминание внезапно всплыло в его голове сейчас.
Голубые глаза Харенира, смотрящие на него, были спокойны.
О тишине какого дня они с Харениром сейчас вспоминали? Было ли то время хоть немного похожим?
Возможно, именно из-за этого сорвалась еще одна импульсивная фраза. Он прикусил губу, пожалев о сказанном в ту же секунду. Это было по-настоящему ненужное вмешательство. Но внезапно эти глаза, прекрасные, как небо, эти благородные голубые глаза, показались такими измученными и израненными.
Пару раз беззвучно пошевелив губами, он в конце концов вздохнул и отвел взгляд. Раз уж он не мог забрать слова обратно, то решил просто нагло продолжать.
— Должно быть, тебе трудно лечить плечи или спину в одиночку.
Это было также своего рода извинением. Потому что он раскрыл то, что Харенир прятал. Хотя он и сам не особо хотел знать правду, он всё же потянулся, чтобы проверить кровь на своей руке.
Теперь он понимал, почему Харенир носил с собой столько святых реликвий. Раньше он думал, что это лишь для усиления божественной силы, но на самом деле они были нужны, чтобы уменьшить количество ран того, кто всегда сражался на передовой. По этой же причине он запасался исцеляющими зельями в храме.
Ему не было жаль… за то, что всё это время он видел Харенира в полном порядке. Ну, разве не такого взгляда тот и добивался? Это также означало, что он отлично притворялся, хм. Возможно, из-за неловкости ситуации мысли Исафа скакали в разные стороны.
Чувствуя себя не в своей тарелке, он осмотрел письменный стол. Заметив исцеляющее зелье, он взял его и спросил:
— Если ты просто выпьешь его, это ведь не залечит всё сразу, верно?
— …При употреблении внутрь оно распределяется по всему телу, поэтому не может сосредоточиться на лечении конкретных зон. Чтобы обработать глубокие раны, лучше наносить его непосредственно на них.
— Хм, раз уж всё тело превратилось в месиво, может, лучше всё-таки выпить.
— …Это я сам с собой разговариваю.
Харенир посмотрел на него холодным взглядом, и Исаф неловко потер затылок. У него не было таланта разряжать обстановку разговорами. Решив, что лучше поскорее подлечить его и уйти, он настоял, чтобы Харенир сел в кресло. Тот издал тихий вздох.
Затем, к удивлению, он действительно подошел и сел. На самом деле Исаф думал, что Харенир его проигнорирует, поэтому такая покорность скорее смутила его. Харенир заговорил смиренным тоном:
— …Я соглашусь на эту нелепость, так что не рассказывай об этом никому.
Похоже, Харенир воспринял внезапное предложение подлечить его как своего рода угрозу. Это имело смысл, ведь Исаф узнал правду, которую Харенир считал своей «слабостью». Было неожиданно, что он подчинился угрозе, но, видимо, эта тайна была для него слишком важна.
Впрочем, то, о чем беспокоился Харенир, было довольно забавным.
— Даже если бы я что-то сказал, кто бы мне поверил? Меня бы просто обвинили в клевете на героя.
— …Мела, кажется, тебе доверяет.
— Ну, некоторая доля недоверия порой выглядит как доверие.
Мела обратилась к нему с той просьбой только потому, что была уверена: у Исафа нет ничего человеческого. Он ответил безразлично, и Харенир посмотрел на него странным взглядом.
— Это ожерелье было моим подарком. Она носит его с тех самых пор…
Удивительно, но Исаф знал об этом от самой Мелы. Как только битва закончилась, она пришла к нему за ожерельем и, тщательно проверив его на наличие повреждений, сказала, что это подарок Командора. Она была в хорошем настроении, радуясь возвращению в человеческий облик, и поделилась старой историей.
Более 20 лет назад Мелу еще ребенком схватили для экспериментов. Хотя официально опыты проводились ради того, чтобы остановить Диумов, они продолжались даже после того, как Дериум был запечатан — под предлогом возможной новой катастрофы. С самого начала это был ужасающий эксперимент, затеянный теми, кто жаждал извращенной власти.
Затем, когда сила Мелы вышла из-под контроля, прибыл Орден Святых Рыцарей. Все пытались убить её, когда она была готова разнести деревню, но Харенир остановил их. Затем, даже получая раны от бушующей демонической энергии, он подошел и успокоил её.
Он сказал Меле, что у неё нет миссии по истреблению Диумов, что она не оружие…
«Не теряй себя из-за этих ужасных людей».
Рука, протянутая сквозь шторм демонической энергии, спасла её, и с тех пор она мечтала стать святым рыцарем.
Ценой огромных усилий она даже проявила святую силу и сумела вступить в Орден, но все избегали её, считая получеловеком-полудемоном. Но тогда к ней пришел Харенир. Прошли годы, но он помнил её: он поприветствовал её, снял свое ожерелье и отдал ей.
В то время Харенир уже должен был стать следующим Командором, поэтому, когда он признал Мелу своим товарищем, другие рыцари больше не смели её игнорировать.
Вспоминая блеск в глазах Мелы, когда она рассказывала эту историю, Исаф начал немного понимать, почему Харенир не мог раскрыть свое состояние даже ближайшим рыцарям.
Пока он размышлял об этом, Харенир все еще пристально смотрел на него. Исаф почувствовал, что должен ответить на его просьбу. Если бы это был подходящий ответ для Исафа, то…
— Хорошо. Если будешь послушно делать то, что я скажу.
Раз уж Харенир ранее принял предложение о лечении за угрозу, Исаф решил придерживаться этой линии. Лицо рыцаря выразило сложную гамму чувств, прежде чем он просто вздохнул и потянулся к одежде.
Щёлк, щёлк — он расстегнул рубашку и снял её. Исаф замялся при виде обнаженного торса. По прошлому опыту он знал, что под этим элегантным и красивым лицом скрывается тело с крепкими мускулами, но столкнуться с его наготой лицом к лицу было неловко.
Однако вслед за впечатлением, что не только лицо, но и тело героя подобно скульптуре, у Исафа едва не вырвался шокированный возглас. На теле, которое казалось безупречным, начали проступать раны. Оно было покрыто следами порезов и уколов. То, что он сказал ранее о способности «выглядеть нормально», казалось какой-то концепцией маски.
Почему-то даже это было очень в духе Харенира. Пока Исаф хранил молчание, тот усмехнулся:
— Что? Разве ты не предлагал подлечить меня только ради того, чтобы увидеть своими глазами, в какую развалину я превратился, и посмеяться?
Сентиментальное настроение, которое Исаф пытался было поймать, мгновенно испарилось. Все же раньше он не был настолько открыто саркастичен; неужели, обнажив раны, он сбросил и слой своей вежливости?
Подавив вздох, Исаф взял со стола ткань. Сначала он вытер кровь, затем осторожно приложил новую ткань, пропитанную зельем, к ранам.
Он впервые лечил кого-то другого, поэтому всё казалось очень непривычным, но он старался изо всех сил. Несмотря на то, что прикосновения к ранам должны были причинять боль, Харенир молчал. Он лишь слегка вздрогнул, когда рука Исафа впервые коснулась его.
После этого он вообще не двигался, и во время процедуры разговоров не было. Чувствуя неловкость в этой тишине, Исаф еще больше сосредоточился на лечении.
— …Может, мне наложить повязки?
Было неприятно получать такой обреченный ответ, когда ты пытаешься помочь, но если бы он отказался, то выглядел бы глупо, поэтому он принялся искать бинты.
Время шло в тишине, и лечение наконец было завершено.
Издав короткий выдох «фух», он отступил назад. Харенир встал со своего места и надел рубашку. Глядя на эти плавные движения, можно было подумать, что он совсем не чувствует боли, но…
Исаф уставился в спину Харениру и сказал:
— Не ранься. Когда тебе больно, мне тоже больно.
Вжух — Харенир резко обернулся. В его глазах, сомневающихся в услышанном, промелькнула горечь. Исаф понимал, что его слова могут прозвучать крайне жутко, но, черт возьми, так оно и было.
— Дело не в том, что у меня сердце болит. У меня буквально тело болит. Черт, связь душ означает, что я разделяю твое состояние, так что у меня всё тело ноет.
— Ха-а, я думал, что умру, пока просто стоял там.
Он рухнул в кресло, тяжело дыша. Теперь он сидел там, где только что был Харенир, и стонал как пациент. На протяжении всего лечения его ноги так дрожали, что он едва удерживался, чтобы не рухнуть лицом на пол.
Боль не передавалась полностью, но ощущалась как минимум на 50%. Ах, Харенир со своим тренированным телом мог привычно терпеть это, но для организма Исафа это был перебор. Его рука дрожала, будто её пронзили стрелами, и плечо тоже болело.
Странно, он мог скрывать боль от проклятия Диумов, но физические раны Харенира передавались ему без искажений. Проклятье, неужели это потому, что дело не в душе? Выступил холодный пот, и когда он со стоном «у-ух» схватился за живот, Харенир спросил:
— И что, мои раны исчезнут, если я его выпью?
Источник боли всё еще в твоем теле. Он свирепо взглянул на него, безмолвно спрашивая, не издевается ли тот, и губы Харенира слегка дрогнули, прежде чем он наконец плотно сжал их и замолчал. Он выглядел немного… нет, довольно растерянным.
Сначала, когда Исаф сказал, что помогает через связь душ, чтобы ему сократили срок, Харенир всё еще был настороже. Казалось, он подозревал иную цель, но сейчас он выглядел пораженным, узнав, что даже боль разделяется. Это означало, что Исаф действительно вызвался помочь ему, терпя страдания. Смятенность заполнила его взгляд, когда он заметил холодный пот на лбу собеседника.
Ха, честно говоря, он и сам не знал, что всё будет настолько плохо… Может, поэтому окно статуса не предупредило его заранее? В любом случае, это было слабостью. Сжимая пульсирующую голову, он болезненно прохрипел:
— Впредь заботься о своем теле получше…
— …Никогда не думал, что услышу такие слова от тебя.
— Сосредоточься на восстановлении на какое-то время…
Харенир смотрел на него с выражением крайнего замешательства. Похоже, он решил, что именно в этом и была причина, по которой Исаф лечил его, и, в конечном счете, это было правдой. Исаф пошатываясь поднялся на ноги.
Он, спотыкаясь, прошел мимо Харенира к двери. Тот всё еще не знал, как реагировать на его манеру внезапно уходить, как только дела закончены, но Исафа больше ничего не волновало. Он просто хотел поскорее покинуть это место. Он хотел немедленно лечь.
Эх, почему-то в этой Зоне Искажения он не сильно пострадал, но в итоге всё равно разделил усталость того, кому досталось больше всех. Паршивая игра. Грёбаная паршивая игра.
Харениру фон Люсетту всегда снился один и тот же сон.
Этот сон преследовал его очень долго. Он видел его в день, когда вступил в Орден Святых Рыцарей; в день, когда связал свою судьбу со святым мечом Пиарусом и был назначен следующим Командором; и в день, когда получил благословение Бога на церемонии совершеннолетия и был провозглашен героем империи. Обычно ему редко что-то снилось, но если он и видел сны, то это всегда было «то время».
Прошло столько лет, что он узнавал этот сон с первого же кадра. Но даже понимая, что это лишь видение, он ничего не мог в нем изменить.
«Харен, не волнуйся. Просто верь отцу и иди за мной».
Пейзаж некогда зеленого леса, постепенно выцветающий до монохромных тонов; спина «его», крепко сжимающего руку мальчика и ведущего за собой. Всё это было до тошноты знакомым.
Харенир был сыном Командора Святых Рыцарей Эвелин и Вице-командора Хилеона.
Его детство, пришедшееся на мирную эпоху после завершения войны людей и демонов, было безмятежным. Мать, ставшая Командором благодаря выдающемуся мастерству фехтования и чистейшей святой силе, и отец, поднявшийся до Вице-командора под личным руководством матери, будучи обычным рыцарем. Ребенок, рожденный от их союза, обладал могучей святой силой и поразительными способностями к регенерации, получая благословения от всех вокруг.
До восьми лет мальчик знал только счастье. Он всегда был окружен семьей и, проявляя талант в фехтовании, мечтал стать святым рыцарем, как и его родители. Когда он восторженно заявлял, что хочет стать великим Командором, как мама, она шутливо отвечала: «Тогда тебе придется много учиться», а отец просто улыбался и гладил его по голове.
Это было время чистой радости.
Именно поэтому внезапная катастрофа ударила так больно.
Когда появились Диумы, весь мир запылал и превратился в руины. Орден Святых Рыцарей неустанно сражался, чтобы остановить их, а запах крови, исходящий от возвращавшихся домой родителей, становился всё сильнее.
Но мать всегда говорила, что всё в порядке. Она лишь просила маленького сына не волноваться: святые рыцари избавятся от всех чудовищ, так что ему не нужно бояться. Уходя на битву, она протягивала мизинец и давала странные задания.
«Сегодня ты должен поиграть с Ноем и построить домик из дерева. Я проверю, когда вернусь!»
Звучало довольно нелепо — приказ играть, пока весь континент гнил и чернел. Мальчик был умен и замечал все зловещие признаки войны: тревожную атмосферу в храме, постепенно падающий боевой дух Ордена и то, как линия фронта бесконечно отодвигалась назад.
Но ребенок улыбался и сцеплял свой мизинец с материнским. Считая, что притворяться невинным — это лучшее, что он может сделать для родителей, он кивал с сияющим лицом. С другой стороны, он оптимистично верил: если он будет послушным, родители действительно когда-нибудь всё исправят.
В тот день Орден Святых Рыцарей отправился на зачистку Диумов.
Получив известие, что Диум появился в деревне на окраине святого города, Командор с раннего утра повела подчиненных в бой. Вице-командор же остался, сославшись на плохое самочувствие, однако теперь он совершенно здоровым шагом шел впереди Харенира. Сжимая его маленькую ладошку так крепко, что было почти больно.
Мальчик совершенно не понимал отца. Почему они заходят всё глубже в Зону Искажения, почему тот тянет его всё грубее, будто боясь, что сын сбежит…
И, наконец, почему перед встреченным ими Диумом отец опустился на колени и склонил голову.
— Я приношу этого ребенка в жертву. В нем много святой силы, ты будешь доволен.
— Да. Пожалуйста, вкуси плоть этого дитя и прими меня как гражданина нового мира.
Был ли он виноват в том, что принимал темные круги под глазами отца лишь за усталость? Или в том, что игнорировал его бормотание о «новом мире»? Разум ребенка был полон вопросов, он оставался в оцепенении, даже когда Диум схватил его. Монстр был настолько огромен, что его ладонь полностью обхватила маленькое тело.
Пять рогов. Значит, это Дериум, бог тех, кого называют «Великой Катастрофой»…
Тогда он узнал, что при слишком сильном шоке человек не может пошевелиться. Поэтому он лишь безучастно наблюдал, как мать примчалась спасать его. Видел, как отец направил на неё меч, и, наконец, видел сцену, где мать сразила отца.
После этого Командор Эвелин сделала «тот самый» выбор, чтобы не дать Дериуму добраться до ребенка. Она решила израсходовать всю свою святую силу и отдать саму душу, чтобы запечатать катастрофу.
Этот момент навсегда запечатлелся в глазах Харенира. Его мать — с голубыми глазами, которые всегда сияли так ясно, а теперь были полны слез, — оглянулась на него в последний раз, а затем повернулась к Дериуму, и её спина начала медленно растворяться в пустоте.
Даже зная, что это бессмысленно, в этот момент сна Харенир всегда протягивал руку. Он тянулся так, будто хотел вернуться в то время и удержать её. Он отчаянно выпрямлял руку, но…
Неизбежно всё заканчивалось так же.
Самым ужасным в этом кошмаре было то, что сцена повторялась бесконечно. Зная, что это сон, он не мог сбежать и был вынужден просто смотреть. С нелепо вытянутой рукой, чувствуя удушающее бессилие перед спиной, которую ему никогда не достичь в этой жизни.
Рука, которую он протягивал ей во сне, поначалу была маленькой детской ладошкой, но постепенно менялась. Становилась рукой, покрытой мозолями от меча и шрамами от ран. И тогда, даже во сне, он подсознательно пытался сделать так, чтобы эта рука выглядела здоровой.
Именно в «тот день» Харенир узнал, что у его способности к восстановлению есть предел. До этого он не знал правды, так как никогда не получал столь тяжелых травм, но и после того дня он никому не рассказал.
Потому что так все, глядя на него, вспоминали бы о матери, а не об отце. Желая оставить в памяти лишь имя той, что была благородна до конца, а не ужасного предателя, вставшего на сторону Диумов, Харенир изо всех сил старался существовать как самый идеальный Командор Ордена.
Но странно: в сегодняшнем сне его маскировка постоянно рушилась. Проклятие Диумов раз за разом проступало на руке, заставляя его ужасно нервничать. Чем больше он пытался вернуть себе нормальный облик, тем более жалким выглядел. Всё его тело даже сковало судорогой, будто его снова схватил Дериум…
Толк. Кто-то встряхнул его за плечо.
Глаза Харенира резко распахнулись, и он перехватил чужую руку. Кто-то коснулся его.
Это было шоком. Он совершенно не заметил, как кто-то вошел в это помещение, не говоря уже о том, чтобы приблизиться к нему. В обычном состоянии такого бы никогда не случилось.
Он мгновенно насторожился и свирепо посмотрел на незваного гостя, но тут же замер.
— Пожалуйста, давай просто поспим…
Увидев стоящего перед ним Исафа с крайне изможденным лицом, он почувствовал недоумение, перекрывшее шок.
Только у Исафа были эти иссиня-черные волосы, будто вобравшие в себя саму тьму и скрывающие лицо, и эти фиолетовые глаза с пугающей энергией, едва мерцающие на бледном, лишенном красок лице. Существо с настолько слабой жизненной силой, что можно было усомниться, жив ли он вообще.
Но сейчас круги под глазами Исафа были еще темнее, чем при их последней встрече, а аура изнеможения стала еще гуще. Возможно, причиной, по которой Харенир не проснулся сразу, была усталость от последствий проклятия, но внезапно появившийся Исаф выглядел в разы более измученным, чем он сам.
Харенир посмотрел на него вопросительно… и вскоре сумел вывести истину из ранее сказанных слов. Его лицо начало холодно каменеть, а Исаф издал глубокий вздох.
— Когда тебе снятся кошмары, мне тоже несладко…
— Нет, не вижу. Я просто чувствую, как меня насильно куда-то тащит, ха-а… Мало того, что на меня надели этот ошейник, так еще и через это проходить…
Исаф раздраженно проворчал, потирая шею.
— Следи за своим сном в будущем. Постарайся по возможности не видеть кошмаров: пей хороший чай, повесь что-нибудь над кроватью или обнимай куклу, когда спишь…
Харенир лишь моргал, слушая эти нелепые советы, от которых чувствовалась полная опустошенность. Ему следовало бы опасаться того, кто навещает его глубокой ночью, и быть вдвойне осторожным, если это «тот самый» Исаф… но тот выглядел настолько искренне уставшим, что подозрений не возникало. Тем не менее, он мельком огляделся — ничего подозрительного. Исаф действительно пришел просто для того, чтобы разбудить его.
Было непривычно, что кто-то впервые вырвал его из лап кошмара. Харенир посмотрел на Исафа затуманенным взглядом, а затем осознал, что всё еще сжимает его руку.
Бледная кисть с просвечивающими синими венами, тонкие пальцы. Хотя он видел, как эта маленькая рука источала зловещую энергию, внезапно его посетило совершенно неожиданное ощущение.
— Конечно теплая. Я не труп и не злой дух.
— Почему ты звучишь так удивленно? Кажется, ты еще не совсем проснулся. Может, уже отпустишь мою руку?
Исаф посмотрел на него недовольным взглядом, будто уже навидался всяких странных ситуаций. Как правило, выражение его лица почти не менялось: в нём читались лишь усталость и неуютное чувство дистанции. Даже сейчас ему явно было неприятно, что его держат за руку, и он попытался высвободить её.
И как долго он её вообще держал? Хотя ни один из них не приветствовал этот контакт, Харенира это странно раздражало. То ли потому, что другому это было так противно, то ли из-за того, что он вечно видел, как тот пытается отстраниться.
…Решив, что эти причины не слишком весомы, он резко отпустил руку. Казалось, отголоски кошмара всё еще не давали покоя. Харенир крепко потер лоб и сел.
— Всё в порядке. Теперь я проснулся, так что можешь возвращаться к себе…
— Нет, тебе нужно поспать. Ты вообще слышал, что я сказал? Я велел тебе сосредоточиться на восстановлении.
Но Исаф быстро преградил ему путь. Его тон звучал почти как угроза. Пока Харенир молчал в замешательстве, Исаф издал глубокий вздох.
— Ха-а, ладно. Если ты боишься, что кошмары вернутся, я останусь здесь, пока не удостоверюсь, что ты крепко заснул…
Харенир сухо усмехнулся на это поведение Исафа, который говорил так, будто оказывает великую милость, обещая разбудить в случае кошмара. Было достаточно нелепо уже то, что он именно так истолковал причину его молчания, но…
— Ты хочешь, чтобы я спал, пока ты смотришь?
— Я тоже этого не хочу. Если бы только не факторы, превращающие моё тело в хлам.
— Ты никогда не жил в таком теле, поэтому не понимаешь, но для меня это очень серьезный вопрос. Ты, может, и в норме после бессонной ночи, а я — нет.
Неужели об этом стоит говорить с таким серьезным видом…
Он знал, что Исаф обычно молчалив и выдает всякую чепуху только в моменты сильного удивления. Значит, сейчас он чувствовал крайнее раздражение из-за того, что его насильно вырвали из сна? Должно быть, он терпел до последнего, прежде чем прийти сюда и разбудить его.
Более того, после «того дня» на небесном острове Исаф всегда старался держаться от него подальше, и то, что он первым пошел на контакт…
— Чем меньше я истощен, тем быстрее смогу снять проклятие. Посодействуй немного.
Под настойчивым давлением Исафа Харенир нехотя снова сел на кровать. Он мог бы проигнорировать его и выставить вон, но так как боль от проклятия действительно исчезла сразу после соединения душ, он решил немного посотрудничать. Впрочем, спать при Исафе он не собирался — думал, что если посидит тихо, тот сам уйдет.
Его всё еще озадачивало то, как Исаф может снимать проклятие.
Он знал, что некромантия — это способность подчинять души мертвых, но не знал, что она может связывать и души живых. Впрочем, Исаф мог даже насильно отделять души живых. Похоже, он мастерски управлялся с душами в принципе, а не только в рамках некромантии.
И всё же, снять проклятие Диума простым соединением душ должно быть непросто. Неужели способности Исафа куда сильнее, чем он думал? …С таким-то телом.
— Ты говоришь, что моё состояние влияет на тебя. Почему же твоё не влияет на меня?
— Ну, у меня же сейчас нет внешних повреждений.
— Ах, значит, твоё текущее физическое состояние на меня не влияет.
— Именно… Погоди, а почему вопрос поставлен так?
Исаф наклонил голову, будто услышал нечто крайне странное. К этому моменту он снова отошел подальше и сел в кресло на другой стороне комнаты. В темном помещении без света он, в своем репертуаре, выбрал самое затененное место. Лишь изредка в темноте вспыхивал фиолетовый блеск его глаз.
На мгновение его взгляд заскользил по воздуху, словно он что-то искал, затем он медленно произнес:
— Есть еще причина в разнице качества душ. Твоя душа гораздо чище, поэтому можешь считать, что моё состояние на тебя особо не повлияет. Если только меня не поразит какое-нибудь серьезное проклятие.
Это означало, что обычный человек не может навредить душе, благословленной Богом. Если только он не будет ранен до смертельной опасности, никакого эффекта не будет, да и то, вероятно, это не станет фатальным для героя.
Губы Харенира дрогнули от этих объяснений. Он всё еще не мог поверить, что Исаф в одностороннем порядке терпит боль, чтобы помочь ему.
— Ну, если ты очень сильно сосредоточишься, то, может, и сможешь почувствовать моё состояние…
— Откуда такое любопытство? Что, хочешь сам почувствовать, в какой хлам превратилось моё тело, и посмеяться?
— Ты не знаешь некромантии, так что не выйдет. С чего бы благородному герою использовать такую силу?
Это было близко к сарказму, но Харенир промолчал. Удивленный мимолетным смешком Исафа, он просто пристально смотрел на него. Но даже глазами, привыкшими к темноте, лицо Исафа было видно лишь смутно, а улыбка уже исчезла без следа.
— В любом случае, сколько обычно заживают такие раны?
— …Обычно неделю, но на этот раз я израсходовал много энергии и на Милость, и на Арукс, так что потребуется больше времени. Наверное, около двух недель.
— Всё равно поразительная регенерация…
Исаф медленно кивнул. Он сказал, что за эти две недели тело постепенно восстановится, так что они смогут продолжить квест вместе, и если не возникнет новых проблем, он надеется разорвать связь в течение месяца.
Затем Исаф слегка нахмурился. Заметив, что Харенир не ложится, хотя их короткий разговор окончен, и явно не собирается спать, он вздохнул.
После странного молчания Исаф неловко задал вопрос:
— …Мне было любопытно: когда ты используешь Милость, ты произносишь слова на божественном языке. О чём они?
Его поведение было очень странным. Неужели он решил, что Харенир не спит из-за страха перед кошмарами, и собирается дождаться, пока того сморит сон, забалтывая его совершенно посторонними темами? Как бы то ни было, такое поведение Харениру было трудно понять. Это почти походило на заботу.
— …«Молю Солниума, открывшего эти земли, даруй милость своему Первому Мечу. Дай силы изгнать неправедное с лика земли и дать ростки жизни. Чтобы очистить это место, наследуя Твою волю…» Ну, что-то в этом роде.
— Почему тебя это заинтересовало?
— Да так, просто… Слово «очищение» показалось знакомым.
— Ты учил божественный язык? Пользуясь способностями, которые обманывают волю Бога?
— Ты тоже не кажешься особо набожным, так к чему эта критика?
Исаф раздраженно парировал, прикрыв рот рукой. Он замер, будто слова вырвались непроизвольно, и Харенир окинул его проницательным взглядом.
Под давлением Исаф какое-то время беззвучно шевелил губами, прежде чем ответить.
— …Ну, просто на небесном острове ты был единственным, кто не молился Богу. Все остальные рыцари были тронуты, а ты не выглядел особо радостным…?
— И в этот раз в битве с Диумом было то же самое, хм… Но в итоге ты произнес тот грандиозный текст, использовал Милость и даже «малое солнце», так что ты, должно быть, очень набожен. Это всё-таки была ошибка.
Исаф покачал головой. Харенир долго смотрел на него, затем прислонился к стене и слегка наклонил голову. Он медленно сжимал и разжимал руку, словно пытаясь поймать лунный свет, падающий на ладонь.
После долгого молчания Харенир поддался импульсу.
— …Иногда я думаю, что если бы Бог действительно существовал, мир не стал бы таким.
Это действительно можно было объяснить только внезапным порывом. Слова, слишком близкие к великому греху для Первого Меча Святой Империи и Командора Святых Рыцарей. Был ли он всё еще в замешательстве после пробуждения? Или просто… потому что был поражен тем, что кто-то впервые разглядел в нем неверие?
— Множество трагедий, вызванных «Великой Катастрофой», и то, что одному человеку пришлось принять всё это на себя и исчезнуть… Несмотря на это, все те несчастья, что существуют и по сей день — всё это странно.
Сомневаться в существовании Бога, используя при этом столько святой силы и даже получая Милость. Даже озвучивая свое неверие, Харенир самокритично назвал это «жалобами сытого человека», подсознательно понимая, что Бог не может уследить за всем в мире и ждать этого — само по себе неправильно.
Но Исаф ничего не сказал. Фиолетовые глаза, смотревшие на него, были спокойны: он не радовался своей правоте и не насмехался.
— Разве ты не собираешься осудить меня за то, что я — герой, но при этом скептик?
— Странный вопрос. Как ты и сказал, разве я сам не использую способности, обманывающие Бога?
— Не знаю, почему ты ведешь себя так, будто хочешь, чтобы тебя отругали, раз сам признался… В чём проблема? Ты ведь не теряешь способность использовать святую силу от того, что не веришь. Используешь её отлично, так что проблем вообще нет.
Исаф ответил безразлично, придерживаясь сугубо практического подхода. Он отреагировал так, будто подобный цинизм — вещь вполне естественная. На этот раз замолчал уже Харенир.
Исаф и раньше выказывал подобное отношение.
«Бог заставляет одного человека ужасно страдать».
Он небрежно бросил слова, которые никто в Святой Империи не посмел бы произнести вслух. И он дерзко заявил это прямо перед святыми рыцарями.
Но Исаф не казался человеком, который не верит в существование Солниума или безразличен к вере. Если бы это было так, это проявилось бы еще в храме или на небесном острове, но он не выказывал подобной реакции.
Скорее, Исаф был просто крайне отстраненным.
Независимо от существования Бога, он смотрел только на тот путь, по которому хотел идти сам. Казалось, он использовал некромантию не ради великой цели «обмануть Бога», а просто потому, что нуждался в этой способности и так уж вышло, что он находился в это время в Святой Империи. И его совершенно не волновало, что его за это критикуют.
В прошлом, когда кардинал отправился на поимку Исафа, тот спокойно выслушал все обвинения. Даже когда на него указывали пальцем и спрашивали, понимает ли он, насколько неправедна и порочна его сила, он лишь молча смотрел, а затем произнес:
Одной этой фразой он подавил кардинала своей магией. Харенир вспомнил, как тот кардинал, вернувшись в тот день в лохмотьях, в ярости метался по храму. Командор пристально посмотрел на Исафа.
Последние несколько лет, будучи Командором Святых Рыцарей, он часто слышал истории об Исафе. О том, как много людей пытались его поймать и как позорно они терпели поражение.
Харенир никогда не вмешивался лично. Храм не давал герою такого задания, потому что это означало бы, что Империя признает существование Исафа слишком серьезной угрозой. Некоторые высокопоставленные священники, казалось, втайне надеялись, что он проявит инициативу, но он не видел в этом нужды.
Раньше для Харенира Исаф был просто мрачным существом, использующим неправедную силу — ни больше ни меньше. К тому же в то время он был слишком занят расследованием дел, связанных с Диумами.
Ему лишь казалось странным, что пока другие некроманты пытались создавать группировки и хвастаться своей силой, Исаф этого не делал. Он даже прогонял тех, кто набивался к нему в подчиненные, называя их «обузой».
Затем в один прекрасный день, когда он возвращался после осмотра внешних стен святого города, Исаф внезапно подошел к нему.
Это было максимально внезапно. Он выскочил так, будто ждал очень долго только ради того, чтобы сказать эту единственную фразу, и сразу после этого скрылся. Это была обескураживающая первая встреча.
Причина, по которой Харенир не обнажил меч, хотя и заметил приближение постороннего, заключалась в том, что он не почувствовал никакой враждебности. В святом городе горожане часто подходили к герою, выражая почтение, так что он принял это за нечто подобное.
Учитывая, что уже тогда на Исафа был выписан ордер за использование нечестивого колдовства, это было еще более странно. Чтобы кто-то, разыскиваемый Орденом, сам подошел к символу этого самого Ордена… И хотя сейчас ощущения были иными, чем тогда, суть оставалась прежней: он был непредсказуемым существом.
Даже сейчас в глазах Исафа, смотрящего на него, не было враждебности.
Те, кто сопровождал его в этом поиске в Зоне Искажения, не любили Исафа, а Кальтерик поначалу и вовсе был категорически против. Он говорил, что присутствие существа, использующего неправедную силу на земле, защищенной жертвой, — это кощунство.
Харенир в какой-то мере был с ним согласен, но Исаф оставался спокоен, несмотря на эти взгляды. Иногда он даже обращал это в свою пользу, играя на их неприязни.
Возможно, из-за такого странного поведения у Харенира постепенно исчезли к нему какие-либо чувства. Это было близко к взаимному безразличию, так как и другой человек не заботился об окружающих. Он знал о преступлениях Исафа и сам вывел его из тюрьмы; им предстояло долгое совместное путешествие, так что не было нужды создавать конфликты на пустом месте.
Исаф обычно держался на шаг позади, наблюдая со стороны. Он существовал на дистанции и оказывал неоценимую помощь в самые неожиданные моменты. И хотя он казался неохотным союзником, его действия по защите спутников удивляли, а манера требовать за это признания была странной, но…
Всегда погруженный в усталое спокойствие, он своими способностями играючи решал многочисленные проблемы.
Поэтому иногда Харениру казалось, что с Исафом легко. Тот вел себя сухо, мотивируя всё лишь личной выгодой, и его взгляд всегда был безразличен. В этих глазах не было ни восхищения, ни уважения, ни веры в героя.
Он просто безучастно наблюдал, а потом вдруг приближался в самый неожиданный момент. Пытался снять проклятие, терпя боль, но при этом единственной причиной называл будущее сокращение срока. Он демонстрировал одну непостижимую черту за другой, а потом…
«…Должно быть, тебе было одиноко».
Он был странным существом, способным на такие непредсказуемые слова.
В голубых глазах Харенира застыл немой вопрос. Он был озадачен и тогда, когда впервые услышал это, и сейчас, когда размышлял об этом. Слова «Исаф» и «одиночество» казались бесконечно далекими друг от друга, и всё же в его голосе тогда прозвучал глубокий след этого чувства.
Иногда ему казалось, что это бесстрастное лицо — словно памятник эмоциям, копившимся очень долгое время. Следы настолько старые, что сами чувства уже невозможно различить: их форма перепуталась и слилась в одно целое.
Он просто цеплялся за мертвых существ, замирая в месте, наиболее близком к смерти.
Губы Харенира дрогнули. Исаф, несомненно, был жестоким человеком, совершившим массовое убийство, так почему же он чувствовал это? У него не было ни малейшего намерения принимать его сторону или оправдывать его. Да и сам Исаф, похоже, этого не хотел; более того, он даже не пытался оправдаться за резню. Достаточно было вспомнить тот бред, что он нес, когда его поймали.
И всё же внезапно ему пришла в голову мысль, что это нежить Исафа сама льнет к нему. Вероятно, это было лишь потому, что Исаф поработил жертв, сделав их странно преданными, но…
— Почему ты начинаешь говорить и замолкаешь? — безразлично отозвался Исаф.
Это было бессмысленное бормотание, вырвавшееся в процессе раздумий, но Харенир вместо того, чтобы просто покачать головой, посмотрел на него. В нем вдруг проснулось любопытство.
— Когда тебе позже сократят срок, что ты планируешь делать?
Даже получив смертный приговор, он тихо сидел в тюрьме, а выйдя оттуда, вел себя так, будто сокращение срока — его единственная цель. Разве не он сам, обливаясь потом, говорил, что помогает только ради этого? Хотя герой не до конца в это верил, ему была интересна конечная цель некроманта.
Но Исаф замялся. Он просто моргнул, будто не ожидал такого вопроса, а затем медленно перевел взгляд в угол комнаты.
— …Наверное, мне придется уйти.
Молчание Исафа затянулось. Словно не зная, как ответить, он несколько раз шевельнул губами и даже отвернулся. Шорох — иссиня-черные волосы упали на лицо, скрывая выражение.
— Как бы мне ни сократили срок за помощь герою империи, разве отношение людей ко мне изменится? Так что я просто уйду… и буду жить тихо в очень далеком месте.
— Ах, неужели ты собираешься расплатиться за резню? Думаешь отправиться в деревню Клам, чтобы искупить вину?
Это звучало почти как издевка, но Исаф ничего не ответил. Почему-то Харенир почувствовал странное беспокойство. Понимая причину желания уйти, он вдруг ощутил дискомфорт и усмехнулся. Он убеждал себя, что это из-за нелепости слов массового убийцы о «тихой жизни».
Он понимал, что его придирки противоречивы — ведь он сам предложил условие сокращения срока и до этого момента не интересовался будущим узника. Но всё равно в его голосе проступил неприятный сарказм, а Исаф продолжал хранить молчание.
— …Какая тебе разница, куда я пойду и что буду делать?
— Как пошатнется моя репутация, если заключенный, выпущенный по моему поручительству, снова совершит какую-нибудь глупость?
Он привел первый подвернувшийся под руку правдоподобный довод. Харенир и сам понял, что это прозвучало как оправдание, но раз довод был формально верным, он списал свою заминку на усталость.
Исаф посмотрел на него недоуменным взглядом. «Это что, испытательный срок?» — в его приглушенном голосе слышалось недовольство, но он не выглядел обиженным или задетым.
Он просто смотрел своими нечитаемыми, загадочными глазами, а затем произнес:
— Тебе не о чем беспокоиться. Я нигде и никому не расскажу о тебе.
Он говорил спокойно, будто весь предыдущий сарказм был вызван именно этим опасением. Недоделанная регенерация героя, его неверие в Бога и такие мелочи, как ночные кошмары. Обещание не распускать слухи об этом не звучало как трогательная клятва хранить секрет.
Это прозвучало сухо, будто эти тайны и их нынешние отношения не имели для него никакого веса. Будто всё закончится, как только это дело будет завершено.