"Кот бастует" 95-96 главы
Тгк переводчиков: https://t.me/seungmobl
«Приглашение? Вдруг ни с того ни с сего?»
Предложение было настолько неожиданным, что у Райса даже хвост дёрнулся. Похоже, Джастин подумал о том же — его взгляд сузился.
— Даже сейчас, — продолжил Греус, — от почтенного представителя племени Мё исходит крайне плотная, насыщенная божественная сила. Это свидетельствует о том, что Таласса даровала вам мощное благословение. Именно это и стало ключом, позволившим мне распознать вашу природу…
Так Райс впервые услышал, благодаря чему его раскрыли.
Но что-то в этом не сходилось. Он сморщил переносицу.
Он не помнил ничего подобного. Даже если вернуться к самому первому дню, когда начались его воспоминания в этом мире, никаких намёков.
Если уж искать объяснение, то оно могло лежать в прошлом тела, которое он занял. Но он оказался в этом теле внезапно, без разрешения и не знал о нём ничего.
— Оно опасно? — спросил Джастин.
Пока Райс размышлял, Джастин уже задавал странные вопросы. Ну естественно — кто ещё бы спросил такое перед Верховным.
Сам Райс тоже не понимал, когда и как получил благословение… но всё же:
«Раз благословение, значит, хорошее?»
Джастин, как всегда, слишком переживает.
— …Что угодно, доведённое до крайности, перестаёт быть добром.
С надеждой было покончено. Маленькая треугольная пасть Райса раскрылась от потрясения.
На лице Греуса легла горькая улыбка. По спине Райса поползла нехорошая дрожь.
— Чрезмерная любовь божества может стать ядом для смертных. Для зверолюдей — тоже.
Лицо Джастина заметно побледнело. Даже под одеждой и маской этот оттенок было легко различить.
Никто в комнате не сомневался, о чём он подумал.
— Герцог, запугивать себя не стоит. Это всё-таки благословение. Боги не вредят тем, кого благословили.
Греус говорил мягко. Райсу его спокойствие тоже немного передалось… ровно до следующей фразы.
— Но… ставить смертное творение и взор божества на одну линию — ошибочно.
Сердце снова застучало. Райс резко захлопнул пасть, не веря своим ушам.
«Вот же… старик, а умеет держать интригу…»
Наверное, так и говорят люди, занимающие высокие посты: витиевато, сбивчиво и пугающе.
Джастин, кажется, подумал то же — в его взгляде мелькнуло что-то сложноe.
Греус задумчиво выдохнул и продолжил:
— Нужно больше объяснений… Представим себе: в одной деревне жила девушка, любимая богом.
Слова ложились мягко, почти как начало старой народной сказки. Райс настороженно слушал.
— У девушки был возлюбленный. Они любили друг друга так, что готовы были отдать за другого жизнь. Но вскоре началась трагедия: юноша погиб в несчастном случае.
Греус отпил остывший чай и продолжил:
— Девушка долго и тяжело скорбела. Она проклинала свою участь, рвала на себе сердце… и в конце концов решила последовать за возлюбленным.
Взгляд Греуса вернулся к ним — глубокий, наполненный годами.
— Бог пожалел её, но не позволил умереть. Он решил избавить её от страданий. Забрал из её памяти возлюбленного, стер чувство любви и вырвал все следы умершего из мира.
Воздух в комнате мгновенно похолодел. Райс вздрогнул.
Девушка наверняка снова зажила — ведь ей больше нечего было оплакивать.
— Она перестала мучиться, но потеряла того, кого когда-то любила больше жизни. Потеряла и не знала, что утратила.
В голосе Греуса прозвучала тихая самоирония.
Да, бог не причинил благословенной «вреда». Но потеря, которую она никогда не вспомнит, — разве это не вред?
Никто не мог дать ответ. Девушка уже ничего не помнила.
Райс сглотнул. Хвост безвольно качнулся — и чувства его были точно такими же.
«…Он хочет сказать, я в похожем положении?»
Его прошибла крупная дрожь. Мир вокруг стал похож на сплошное поле ловушек.
Греус, заметив, как котёнок съёжился: шерсть дыбом, уши прижаты, хвост втянут, — мягко обратился к нему:
— Пример был крайне радикален. Я ещё ничего не могу утверждать. Я лишь вижу факт благословения, не его природу.
— …Потому вы и пригласили нас?
— Да. Узнав природу благословения, мы сможем хоть немного помочь.
Два взгляда одновременно обратились к Райсу.
В этом внимании не было ни давления, ни спешки — и маленькое сердечко, колотившееся как сумасшедшее, постепенно обрело ровный ритм.
Верховный ведь прямо сказал: приведённая им история всего лишь крайний пример. Бояться заранее смысла не было.
Райс едва заметно посмотрел вверх. Встречный взгляд Джастина был устойчивым, спокойным, без единой тени растерянности.
Человек, который переживает за него больше, чем он сам. Если бы Райсу пришлось описать Джастина одним предложением — он непременно сказал бы это.
Раз хозяин так уверен, мысли Райса тоже пришли в порядок. Появилось почти нелепое ощущение, что всё обязательно наладится.
Он не любил рисковать, но и закрывать глаза на источник тревоги, маячащий прямо перед ним, тоже не собирался.
Джастину хватило одного короткого звука, чтобы понять его. Он повернулся к Греусу:
— Когда определите дату — пришлите людей.
Сухой, спокойный ответ: ни больше, ни меньше того, что требовалось. На лице Верховного мелькнула явная удовлетворённость.
Они обменялись ещё несколькими фразами и вскоре разговор подошёл к завершению.
— Видимо, мне нужно начать подготовку заранее, — сказал Греус напоследок. — С нетерпением жду того дня, когда вы посетите Фаласс.
Райс глянул в окно. Небо всё так же было тёмным, но если закрыть глаза и прислушаться, отчётливо слышался тихий стук дождя.
Вероятно, прошло уже довольно много времени. Он был слишком потрясён услышанным и совершенно не заметил, как пролетел вечер.
…Да и сейчас толком не замечал.
Мысленные вопросы не торопились растворяться, а вместе с ними рядом бродило ощущение какой-то странной, липкой неловкости.
Слово, о котором говорят так часто, будто оно рядом, но в то же время — бесконечно далёкое, недостижимое, абсолютно иное.
Стоило задуматься глубже, как внутри поднималось причудливое чувство. Словно когда-то, в далёком прошлом, он действительно соприкоснулся — пусть на миг — с тем, кто стоит над небом.
Глухой, затуманенный голос словно щекотнул слух… Но стоило осознать это — как зыбкая нить, и без того тонкая, рассыпалась в ничто.
Только что мучившая его догадка растаяла, не оставив почти никаких следов.
Как будто мысли совершили круг и вернулись к началу.
К предложению Верховного, к рассказу о девочке, потерявшей что-то бесценное, и даже память об этом.
В голову внезапно пришла неприятная возможность:
…А вдруг и он тоже что-то потерял?
Вернувшись в свои покои после разговора с герцогом, Греус обнаружил у двери нежеланного ночного гостя.
— Ты всё это время не ложилась и ждала меня?
— …Да. Мне нужно кое-что спросить.
У двери стояла Диана, освещённая слабым светом лампы. Мутноватое пламя выхватывало её осунувшееся, побледневшее лицо.
Было уже поздно, чтобы обсуждать что-то вне комнаты, да и оставлять девушку на холоде — негоже.
В ярком освещении было видно: состояние гораздо хуже, чем казалось.
Побелевшие пальцы, суставы сжатые так сильно, что костяшки посинели; губы обкусаны до крови; лицо впалое, обесцвеченное.
Но прежде чем он успел выразить беспокойство, Диана спросила:
— О чём вы говорили с герцогом?
— …Говорить об этом невозможно. Это касается его личных дел.
Прямой вопрос, нетерпеливый голос, липкая тревога в каждом слове. Греус едва слышно вздохнул, сжав переносицу.
Она была куда сильнее одержима «лечением герцога Лауфе», чем он ожидал.
На званом ужине они успели лишь вскользь затронуть эту тему, но обстановка была не той — разговор пришлось оборвать. В этот раз он намеревался поговорить с ней как следует.
Однако прежде было кое-что, что следовало прояснить без обиняков.
— Диана. Прекрати лечение герцога.
Сила ушла из рук Дианы, и лампа, которую она держала, рухнула на пол. Словно она услышала слова, которые ни в коем случае не должна была слышать.
Греус успел подхватить лампу прежде, чем та разбилась вдребезги. Не угасший свет залил поле зрения белизной.
Поверх этого света, будто занавес, наложилась сцена из далёкого прошлого.
— Ты помнишь, что я сказал тебе, когда впервые попросил заняться его лечением?
В тот раз, когда он попросил Диану лечить герцога Лауфе, она была так же бледна, как и сейчас. Это можно было понять: дурная слава герцога Лауфе была неизменной и тогда, и теперь.
После нескольких уговоров Диана всё же приняла этот пост. И тогда, глядя на её напряжённое лицо, Греус сказал:
— Не бери на себя слишком много. Не пытайся избавиться от проклятия — лечи его с мыслью о том, чтобы лишь сдерживать. Диана, ты справишься.
Взгляд Дианы дрогнул. Похоже, она вспомнила тот совет.
— Я сказал тебе это по одной причине. Сколько бы в нас ни было божественной силы и как бы высока ни была её чистота, мы никогда не сможем избавиться от этого проклятия.
— …Бог не даровал нам такого дозволения.
Лицо напротив слабо исказилось, она явно не могла этого понять.
Но Греус не стал брать слова назад и не стал объяснять подробнее, чтобы помочь ей осознать сказанное. Потому что это было правдой.
Факт, каков он есть. Закон, который останется неизменным, если только бог сам не соизволит обратить на кого-то взгляд. Правило, которому не смеют противиться создания, рождённые его рукой.
…Противоречие, которое Греус долгие годы носил в груди.
Его выражение стало тяжёлым. Изначально он вовсе не собирался открывать Диане эту истину. Но проклятие герцога Лауфе начало отступать благодаря находившемуся рядом представителю кошачьего племени, и ситуация изменилась…
Раз уж именно она столько времени занималась лечением, он решил, что Диана имеет право знать правду.
«Только бы она не потратила, как я, долгие годы на мучительные сомнения…»
— Я знаю, что по моей прихоти ты долго страдала. Тогда ты была куда пугливее и слабее, чем сейчас — телом и душой тебе пришлось вдвойне тяжело.
— Я никогда не забуду твой труд и непременно воздам тебе за него подобающим образом, как бы то ни было.
В каком-то смысле это были именно те слова, которых Диана так ждала. Признание, доказательство её способностей… пусть не совсем в той форме, но цель была достигнута.
Однако этого оказалось недостаточно.
«Почему?.. Почему всё снова оборачивается вот так…?»
С детства, когда она голодала и скиталась по трущобам, эта мечта не давала ей покоя. И вот теперь она была уверена, что наконец сможет её осуществить.
В бескровных пальцах с силой сжались мышцы. Аккуратные ногти безжалостно впились в и без того израненную ладонь.
Подняться на высоту, куда все смотрят с благоговением, растоптать тех, кто когда-то смеялся над ней, и прийти к прекрасному финалу — словно в волшебной книжке, найденной на свалке в детстве.
Но всё пошло наперекосяк. Всё сломалось. Всё, о чём она мечтала, рассыпалось мелким песком и утекло сквозь пальцы.
Слова верховного жреца о причинах до неё уже не доходили. Даже если бы доходили — она не захотела бы их понимать.
В сознании липко застряла лишь одна фраза, снова и снова оставляя кровоточащий след.
Будто этим ей чётко дали понять: дальше тебе хода нет.
Диана заговорила словно во сне. С того самого момента, как она прибыла в герцогский замок, происходящее выходило за рамки здравого смысла — по крайней мере, так ей казалось.
— Вы ведь сами знаете, верховный жрец. Нет другого жреца с таким количеством божественной силы. И с такой её чистотой тоже нет.
— Я… я ведь была избрана Талассой. Разве нет? Значит, я единственная. Я особенная. Никто другой не способен вылечить герцога…
Взгляд беспорядочно метался, руки дрожали. Диана стиснула зубы, уставившись на покрасневшие ладони.
«А если… если такой человек всё-таки есть?..»
«Тогда он всё у меня отнимет. Всё, о чём я мечтала, всё, что выстрадала, всё, что у меня есть — без остатка.»
Так она погружалась всё глубже и глубже в тяжёлые раздумья…
Холодный голос резко выдернул её из пучины мыслей. Подняв взгляд, она увидела, что лицо Греуса смялось, словно лист бумаги.
В нём мелькали осколки разных чувств: разочарование, слабый гнев и… явная жалость.
И этот взгляд — как на нечто до крайности жалкое — вызывал в ней куда более острое чувство унижения.
— Если ты не сможешь отбросить эти терзания, ты никогда не взойдёшь на место святой.
Диана застыла на месте, словно кукла.
— Ты правда думаешь, что мы особенные? Нет. Мы всего лишь оказались в нужном месте в нужное время. Нас выбрали не столько боги, сколько их прихоть.
— Я говорил тебе это и в тот день, когда ты, держась за мою руку, впервые переступила порог храма. Не знаю, помнишь ли ты.
— Диана. С тех пор прошло очень много времени. Я состарился, а ты стала взрослой… Пора отпустить своё прошлое.
Перед глазами всё поплыло. Внутри бурлили самые разные чувства, но Диана так и не смогла произнести ни единого слова.
Ночь становилась всё глубже, и даже после того, как она услышала мягкое, учтивое прощание верховного жреца и вернулась в выделенную ей комнату, у неё остались лишь уродливые следы от ногтей, врезавшиеся в ладони.
Спустя некоторое время после того, как верховный жрец покинул кабинет.
Сефиут, исправно исполнявший роль «куклы, с которой поиграл кот и бросил посреди кровати, так и не убрав», вспорхнул вверх.
В его тоне звучала тяжёлая задумчивость. Круглые глаза куклы уныло опустились.
Зато мысли, спутывавшие голову, разом прояснились. Похоже, Сефиут и сам не знал точной причины бедствия. Стоило указать на это, как он кивнул.
— Да. Я не знал. Я понимал, что существуют отбросы из числа знати, но не думал, что они заходят так далеко.
В его голосе явственно слышалось презрение.
— Такие всегда были и будут. Наверняка они сплотились между собой, чтобы любой ценой не дать информации утечь наружу.
— Если тайные сделки повторялись раз за разом, значит, без чёрного рынка не обошлось… Тогда ходили слухи, что императорский двор прикрывает его. Судя по тому, что даже до меня сведения не дошли, похоже, это была правда.
Одна догадка цеплялась за другую. Словно разрозненные кусочки паззла начали сходиться, черты лица Сефиута становились всё более смятыми.
— Да. Игрушка жадных аристократов… Говорят, в последнее время он снова поднимает голову? Тьфу, тараканы проклятые.
Фу-ух. Закончив с язвительной оценкой, он тяжело вздохнул.
— Понятно. После того как бедствие закончилось, даже если они и осознали свою вину, дворец и храм наверняка предпочли замять всё сообща. Какой смысл объявлять, что они навлекли на себя кару божью собственной жадностью?
Райс украдкой покосился на Сефиута.
Если верить его словам, за жадными тараканами… подчищал последствия именно он. На его месте любой бы вскипел от злости.
Стоило об этом подумать, как круглые глаза покатились в его сторону — взгляды встретились лоб в лоб.
Он старался смотреть незаметно, но его поймали с поличным.
— Ц-ц-ц. Ты что, воришка? Подглядываешь исподтишка?
— Малыш, ты вообще знаешь, сколько мне лет? Может, выгляжу моложе, но мне уже за сорок. Я умею злиться. И детские сопливые переживания мне ни к чему.
Райс невольно наклонил голову.
Странно. Если считать и загробную жизнь — ему ведь несколько сотен лет…
Сефиут, словно прочитав его мысли, сверкнул глазами. Кукольные глазки, которые должны были быть милыми, странно поблёскивали безумием…
Ещё шаг и пути назад не будет. Инстинктивно это осознав, Райс ради собственного спокойствия и мирной жизни с готовностью подчинился.
Его внимание переключилось на другое.
На Джастина, который наблюдал за этим фарсом с первого ряда.
Тот молчал. Похоже, он уже не паниковал, как раньше, но мыслей в голове явно прибавилось — он, кажется, прокручивал слова Греуса снова и снова.
Райс легонько ткнулся в ногу хозяина. Поскольку он всё это время сидел у него на коленях, привлечь внимание было несложно.
Алый взгляд медленно сдвинулся и наконец остановился на нём. Джастин прошептал, словно зачарованный:
— Если что-то пойдёт не так… обязательно скажи мне.
Голос был мягким, полным тревоги. Но в глазах помимо беспокойства плескалось и нечто иное.
— Говорят, бог не может навредить тому, кому даровал благословение. Значит, я должен быть спокоен, но… я не хочу, сам не понимая почему, потерять место, которое находится к тебе ближе всего.
Следом прозвучало предельно честное признание. Голос был таким спокойным, что от этого сердце ухнуло вниз ещё сильнее.
Шурх. Рука в перчатке коснулась области возле уха.
— …Прости. Я веду себя эгоистично.
Но куда более сильное впечатление оставили следующие слова.
Эгоистично?.. Пока он ошарашенно моргал, из-за спины раздалось откровенное фырканье.
— Эй, потомок. Слово «эгоистичный» в таких случаях не используют. Придётся тебе потом вернуться и заново прочитать словарь.
Это было абсолютно справедливо.
Райс, глядя на потерявшего дар речи Джастина, с усердием закивал.