история о... (любви, предательстве и лжи). глава восемнадцатая
Глава восемнадцатая — разговоры-разговоры-разговоры
Тсарина не уточнила, в какой именно позе Илиэлю нужно отбывать своё наказание, поэтому он сел на пол посреди молельни и уставился перед собой. Обычно Тсарина очень быстро остывала и отменяла наказания, но Илиэль не знал, насколько сильно она зла на него в этот раз, поэтому не мог и предположить, когда его отпустят.
Но ничего — пусть это и наказание, но он всё равно хотел побыть в тишине. Слишком много всего произошло за меньше, чем сутки. Как будто он совсем недавно уговаривал Ирвата не отдавать его семье, как будто совсем недавно душили слёзы. Но вот — всего пара часов, и он снова в Алкане. Воздух душный и сладкий, тёплый и пахнущий благовониями. Совсем не похож на морозный и жгучий воздух Раваллы.
Илиэль прикусил губу и, чтобы отвлечься, принялся разглядывать стены молельни. Всю стену перед занимало огромное мозаичное панно: златокудрый эльф в короне, смиренно стоящий на коленях и прячущий лицо в ладонях. За спиной огромным полукругом — восходящее солнце. Его лучи ветвились и терялись где-то у высокого сводчатого потолка.
Илиэль знал имя этого эльфа, но не причину его скорби. Лаар. Солнцеликий, любимый богами, император всего и вся, правящий всем миром. Когда он был на троне, существовала только одна страна. Это потом Караил увёл вампиров на северные острова, Агаил Варуя основал Алкану, драконы укрылись в пустыне, а люди разбились на воюющие мелкие страны. Это всё было после. А когда-то не было ничего незыблемей власти Лаара, а его правление казалось вечным. Лаар просидел на троне несколько тысяч лет, а потом в один день — взял и умер. Ни трагичных историй о любви, ни других объяснений. Просто устал, ушёл, исчез. Остались только фрески, где он плакал — но по кому, зачем, что случилось?
Со стены слева на Илиэля смотрел эльф со строгим и равнодушным лицом — серебряные кудри рассыпались по плечам, в руках он держал сферу, полную света. Она озаряла крошечные домики и деревья, расположенные ниже. Это был Астагат — бог света, солнца, справедливости и мудрости. Он благословил Агаила на царствование, он подарил благословение всей семье Варуя — но Илиэль не чувствовал в себе ни следа божественной благодати. Может из-за того, что он был бастардом, светлый бог лишил его своей поддержки. Или отвернулся разом от всей семьи, разочаровавшись в ней.
Справа был ещё один эльф — сам Агаил. Илиэль, когда смотрел на него, думал, что тот похож на вылинявшую ткань: светлые волосы непонятного цвета — то ли золото, то ли серебро, почти прозрачные серебристые глаза, бледное лицо. Он был весь какой-то невыразительный и невзрачный, с фрески смотрел равнодушно и скучающе. В книгах Агаил представал более впечатляющим: храбрым и смелым, кипучим и яростным. Он много лет отбивался от нападок вампиров на Алкану, пока Караила не убил его собственный сын, заключивший после этого мир между двумя странами.
Илиэль подумал о короле вампиров и вспомнил, как Ирват рассказывал ему про него — солнечного Элькара, который из-за любви и ради неё превратил себя в чудовище. Ирват говорил: у него были волосы цвета бархатной тьмы, глаза — словно синева вечернего неба, кожа — белее мрамора. Он говорил, и солнце подсвечивало его светлую кожу, а Илиэль лениво думал, что Ирват похож на короля из сказки.
Илиэль никуда не мог убежать от мыслей о нём. Стоило закрыть глаза, и он вспоминал лицо Ирвата, когда тот тихо позвал его по имени — беспомощное, удивлённое, разочарованное. Илиэль мог его понять, но сердце — нелепый орган — всё равно сжималось в груди. Он не хотел никого обманывать, он правда старался быть честным настолько, насколько вообще мог. Илиэль знал, что Ирват не позволит ему остаться — слишком радостный вариант развития событий. Но в глубине души он всё равно лелеял глупую надежду, что возвращаться в Алкану не придётся. Ничего не вышло — Илиэль бежал к выходу из клетки, но та захлопнулась прямо перед его носом. И вот он снова дома — если дворец можно было вообще им считать.
Илиэль подтянул ноги к груди и уткнулся лбом в колени. Он хотел бы снова увидеть Ирвата — объясниться с ним, рассказать, что они похожи, объяснить, как много тот сделал для Илиэля. Что был добр — как никто до этого. Сказать, что пусть поцелуй был и в спешке, но Илиэль всё равно привязался и хотел бы…
Хотел бы, чтобы его украли, забрали, спрятали, приласкали. И плевать, что там потом будут говорить в Алкане, кем его сочтут, какой грязью обольют. Илиэль уже ощутил, каково это — жить свободно, смеяться без страха, мечтать, любить. Его заперли, но Илиэль чувствовал: крошечная часть его сердца осталась в доме Ирвата, затерялась среди страниц книг на запыленных полках.
Илиэль ни о чём не жалел. Ни о разговорах, ни о своём поведении, ни о том, что именно он подтолкнул Ирвата встретиться снова с Дастейном. Это словно — так нужно было. Чтобы они поговорили, примирились. Ирват же сбегал не от него, раз вспоминал, раз берёг память.
Он зажмурился, вспоминая последний разговор с Дастейном. Тот смотрел на Илиэля без злости, хотя казалось бы — ему бы рвать и метать, ненавидеть мальчишку, почти испортившего планы.
Дастейн тогда мягко улыбнулся и почти беспомощно спросил:
— Ваше Высочество. Скажите, это вы убедили Ирвата вернуться во дворец?
Илиэль вздрогнул и покачал головой.
— Я его ни в чём не убеждал, — сказал он. — И не ищите в этом хитрый умысел. Это вышло случайно. Он хранит у себя картину… ту, где вы ещё дети. Вы, Ирват и Элен. Я подумал, что он скучает, и сказал, что вы скучаете тоже.
Дастейн болезненно нахмурился и тоскливо посмотрел в стену. Он долго молчал, а в глазах его читалась скорбь. Илиэль не понимал, почему Дастейн позволяет ему видеть себя таким — у него же репутация грозного тирана, капризного, раздражительного и легко выходящего из себя. И вот он сидел перед Илиэлем — почти ранимый и открытый любым ударам. Наконец, Дастейн произнёс:
— Ах. Я лишь хотел сказать — спасибо. Вы вернули мне брата, Ваше Высочество, хотя это разрушило ваши планы по побегу. — Дастейн улыбнулся. — У вас доброе сердце.
Илиэль передёрнул плечами. Это была глупость, а не доброта. Но, может, конечно, и она — но тогда это была бессмысленная и глупая доброта.
— Ирват сказал, что чувствовал себя запертым в клетке, когда был во дворце, — пробормотал Илиэль. — Поэтому он решил сбежать. Я могу его понять. Не давите на него. Он действительно любит вас.
— А вы хорошо друг друга узнали.
— Мы очень похожи в некоторых вещах, — объяснил Илиэль. — Я просто… чуть более свободен, наверное. Может, в какой-нибудь другой жизни мы могли бы подружиться.
Последнее он произнёс почти с горечью, и Дастейн наверняка это почувствовал, потому что совсем тихо сказал:
— Нет. — Илиэль покачал головой. — Если бы вам было жаль, вы бы не пытались взять в жёны мою сестру.
Дастейн улыбнулся, но ничего не сказал. Но Илиэль и не ждал ответа — Дастейн вряд ли бы решил излить ему душу и рассказать, почему так стремится жениться на эльфийской принцессе. Почему именно она? Зачем так держаться за эту идею? Вопросы без ответа, вопросы в пустоту. Илиэль и не стал ничего спрашивать.
— Не беспокойтесь, Ваше Высочество, — сказал ему Дастейн перед тем, как они шагнули в портал. — У вас обязательно всё будет хорошо. Жизнь часто преподносит нам множество испытаний, но они вас не сломают.
Илиэль хотел спросить: зачем ему это говорить? зачем пытаться ободрить? — но Дастейн первым скрылся в дымке портала.
За этот короткий разговор Илиэль получил много всего и, наверное, один из немногих смог поговорить с Дастейном на равных. Но не понимал причину этого — не из-за Ирвата только?
А может, и из-за него. Из-за этого глупого, дурацкого, до нелепости красивого мужчины, который смотрел иногда беспомощно, словно в беду попал, спасти его надо, взять за руку с пальцами длинными и тонкими, пообещать, что всё будет хорошо — и тогда в синих глазах золотом вспыхнут звёзды.
Тогда его красивое лицо станет ещё прекраснее, словно внутренний свет заставляет Ирвата сиять.
Но Илиэль не знал, увидит ли он Ирвата ещё таким. Он встретится с ним на свадьбе точно, но как Ирват будет на него смотреть? Будут ли в его взгляде — мягкость и шёлк? Или он отвернётся, не желая даже смотреть на Илиэля? Смогут ли они поговорить?
Ещё, конечно, Илиэль думал о Арлейне. О его извинениях, произнесённых шёпотом, о взгляде, в котором читались страх и отсутствие надежды. Илиэль испортил ему планы, Илиэль не смог выполнить простую роль, не смог умереть, и теперь Янеже придётся выйти замуж за Дастейна.
Всё кончено. Игры в хитрых стратегов не удались. Дети немного поигрались со смертью, но их обыграли.
Янежа теперь… Илиэль не знал, о чём она думает. Он не спрашивал у Арлейна, какого она мнения о плане по его убийству — подозревал, что Арлейн не посвящал её ни во что. Что он соврал ей, что ничего не знает, что сам в ужасе, что не ведает, куда деть себя от беспокойства. Илиэлю надо было тоже ей что-то сказать — после того, как его выпустят. Он надеялся найти сестру поскорее и объясниться с ней.
Но Янежа пришла сама. К тому моменту на Алкану опустились сумерки, а Илиэль свернулся клубком на полу и думал, отпустит ли его уже Тсарина или ему придётся на полу и ночевать.
Янежа была в песочного цвета одеждах и казалась похожей на фарфоровую статуэтку, облитую золотом. Она вошла молча, держа в руках корзинку, от которой пахло едой. Стражники принцессу не остановили, но это ничего не значило — может, они просто пожалели Илиэля.
Когда Янежа подошла поближе, Илиэль перевернулся на спину и сказал:
— Если Тсарина узнает, что ты пришла ко мне, она может наказать и тебя, Нежа.
Янежа молча опустилась на колени, поправила подол платья, а потом шлёпнула Илиэля ладонью по лбу. Не сильно и не больно. Она поджала губы, глядя на него сердито, и тихо произнесла:
— Ты мог бы быть не таким грубым. Я принесла тебе ужин.
— Тсарина запретила меня кормить.
— Матушка уже забыла об этом, — сказала Янежа. — А тебе нужно хоть немного поесть. Здесь немного фруктов, булочки и вода. Извини, больше я достать не смогла.
Илиэль закрыл глаза, а потом осторожно поднялся и сел напротив Янежи. В темноте казалось, что её кожа светится, а золотые локоны, наоборот, поблекли. На Илиэля она смотрела спокойно, с едва затаённой нежностью. Янежа никогда его не ненавидела, но всегда держалась в стороне — и странно было, что она первая решила его навестить. Наверняка дело было в свадьбе, наверняка она решила, что Илиэль жертвует собой ради неё. Отчасти это так и было, но только отчасти.
— Зачем ты пришла? — спросил Илиэль. — Что это? Благодарность или извинение?
Янежа нервно разгладила подол и вздохнула.
— Ни то и ни другое. Я знаю, что ты сделал это не для меня и не ради меня, — произнесла она и, немного подумав, добавила: — И не ради Арлейна.
— Воспользовался подвернувшейся возможностью, — подсказал Илиэль.
— Да. — Янежа покачала головой. — Из нас всех в тебе больше всего стремления к свободе. Даже если эта свобода в смерти. Но это слишком эгоистичное желание.
— Разве плохо желать чего-то для себя? — спросил Илиэль.
— Нет, в этом нет ничего плохого. Но меня расстраивает твоё поведение. Ты думаешь, что если умрёшь, никто не проронит о тебе ни слезинки, но ты неправ. Ты думаешь, что подаришь облегчение, но принесёшь лишь боль.
Илиэль хмыкнул. Слова Янежи звучали красиво, но он им не верил. Янежа снова вздохнула.
— Иленька, не бери пример с Арлейна, не считай, что я ничего не вижу и не знаю. Я, может, всего лишь слабая принцесса, но меня растил Ледаль, а он учил меня быть сильной. Я не нуждаюсь в таком спасении. Может, меня и не нужно было спасать вообще. Но меня никто не спрашивал о том, чего я хочу.
— Значит, ты рада свадьбе с Дастейном?
— Нет, — ответила Янежа. — Я бы… очень хотела выйти замуж по любви. Но здесь нет места моему протесту. И здесь нет места смертям ради моего спасения. Арли думает, что всё просто, что его это не затронет, но ты не видел, какой он ходил все эти недели. Он не создан для убийств. А ты не должен умирать. Я верю, что однажды ты будешь свободен от оков, которые сдерживают тебя, но тебе надо жить, чтобы это случилось.
Илиэль улыбнулся и покачал головой.
— Хоть внешне ты и похожа на Тсарину, сердце тебе явно досталось от отца, — сказал он тихо.
Янежа прикусила нижнюю губу и болезненно улыбнулась.
— Обещай, что больше не будешь творить глупости, Иля. Я очень расстроюсь, если с тобой что-то случится. Помни об этом.
Илиэль помолчал. Янежа мягко ему улыбнулась и погладила его по волосам.
— Я попрошу слуг принести тебе одеяло и подушки, спать на холодном полу вредно, ты простынешь, — сказала она ласково. — А утром я напомню матушке о тебе и уговорю её отменить наказание. Всё будет хорошо.
Она некоторое время сидела молча, словно обдумывала, стоит ли ей добавить что-то ещё к своим словам, но в итоге просто поднялась на ноги, расправила юбку и снова погладила Илиэля по волосам на прощание. Когда Янежа ушла — словно солнце погасло. Илиэль снова лёг на пол и уставился в сводчатый потолок, пытаясь понять, зачем был этот визит. Он и Янежа никогда не были близки, почему вдруг она?
Слуги действительно через некоторое время принесли подушки и одеяла. Илиэль вздохнул, устроил себе гнездо из них возле одной из стен и в одежде нырнул под одеяло, понадеявшись, что сон успокоит его.
Снился ему Ирват — с его мягкой улыбкой, от которой его губы соблазнительно изгибались, с его раскосыми глазами, в которых мелькала едва заметная хитринка, с его волосами, которые хотелось как шёлк держать в ладони. Во сне Ирват никуда его не прогонял, не говорил, что не может оставить, позволил и дальше жить в его доме. Когда Илиэль проснулся, в груди у него болело — словно что-то внутри разбилось на множество осколков.
Ему и правда разрешили покинуть молельню — уже ближе к обеду. Возможно, Тсарина долго размышляла, достаточно ли Илиэль одумался. Его это не интересовало. Едва услышав, что его отпускают, Илиэль вылетел из комнаты и почти бегом направился в собственную спальню: после сна на полу у него болело всё тело, а ещё он хотел принять ванну. Но в пути ему не повезло: спустя несколько коридоров он увидел Арлейна, который сидел на подоконнике, явно ожидая чьего-то появления.
По взгляду, который Арлейн поднял на Илиэля, он понял, что ждали его. Илиэль остановился и приподнял брови, показывая, что слушает.
— Доброе утро, Илиэль, — сказал Арлейн.
— Доброе утро, Арлейн, — ответил Илиэль. — Ты ждал меня? Хотел со мной о чём-то поговорить?
Арлейн нахмурился и огляделся, и Илиэль понял, что разговаривать откровенно они не будут. Снова — диалог-загадка, где нужно угадывать в словах, о чём же именно ему хотят сказать. Арлейн всегда был таким — осторожным и скрытным, словно боялся, что его каждое слово подслушивают. Возможно, так и было, но Илиэль всё равно считал, что иногда Арлейну стоило бы показывать настоящего себя. Иначе — весь его образ лжив. Сплошная фальшь, как и всё в их дворце.
— Все эти дни я беспокоился о тебе, — сказал Арлейн. — И места не находил от мысли, что с тобой что-то произошло.
— Я в порядке. Мне жаль, что я расстроил тебя, — ответил Илиэль сухо.
— Я не… тебе не нужно извиняться. — Арлейн поморщился. — Я понимаю, тебе бывает сложно во дворце. И могу понять, почему ты сбежал.
— Это «бывает» почему-то приходится на каждый день моего существования последние несколько лет жизни, — произнёс он. — Арлейн, спасибо за заботу, но мне сейчас не очень хочется слушать твои фальшивые речи. Я устал.
Сказав это, Илиэль было двинулся дальше, но Арлейн поймал его за плечо и удержал на месте.
— Иль, — выдохнул он, — мне правда жаль. Я действительно беспокоился о тебе. Я, — он запнулся, понизил голос и почти прошептал: — мне не стоило это всё устраивать. Я очень рад, что ты в итоге жив.
— Как хорошо, что всё так счастливо сложилось, да? — поинтересовался Илиэль. — Всё хорошо, Арлейн. Ничего не вышло — и ладно. Нам надо забыть об этом и двигаться дальше.
— Иль. — Арлейн сжал пальцы на его плече. — Я что-нибудь придумаю. Просто постарайся забыть обо всём. Всё будет хорошо.
Илиэль улыбнулся. Арлейн не знал, но сейчас он очень был похож на Янежу, которая тоже обещала, что всё будет хорошо, и на Дастейна, который говорил, что всё наладится. Но они все не знали — он уже был надломлен, ветвь, которой не прирасти обратно. Он узнал за эти недели слишком много — что умеет смеяться, что бывает откровенным, что смеет надеяться и мечтать. Он уже не мог выбросить из головы Ирвата.
— Скажи, — спросил вдруг Арлейн. Солнце падало ему на лицо, золотило кожу, подсвечивало изнутри глаза — прозрачная зелень, — как ты думаешь, если бы отец был жив, он бы гордился нами?
Илиэль закрыл глаза. Перед глазами, вытравленное, выжженное, расцвело — браслеты на тонких смуглых запястьях, светлая улыбка, блеск, который хочется поймать кончиками пальцев. Снежинки на тёмных кудрях.
— Если бы отец был жив, — медленно проговорил он. Слова застревали во рту, — ничего этого с нами бы не случилось.
Арлейн промолчал. Илиэль открыл глаза и посмотрел на него — тонкие смуглые запястья, тёмные кудри.
Отец не позволил бы. Ты позволил. Получалось так. Словно приговор.
Во рту стало горько. Илиэль сглотнул ставшую вязкой вдруг слюну и добавил:
— Не думай об этом. Всё случившееся уже случилось. Мы прошли этот путь, поздно оборачиваться.
Арлейн кивнул, опустил голову, уставился на свои ладони, покрутил кольцо на пальце — золотой ободок, небольшой прозрачный камень. Кажется, это был подарок от Ледаля. Илиэль помнил, что камень меняет цвет на свету — точно так же и им нужно было подстраиваться под окружение. Будь гибче, мягче, гнись, не ломаясь, терпи, выжидая.
— Я знаю, — пробормотал Арлейн. — Я просто… я словно потерялся.
На похоронах Арлейн сказал, что скоро вырастет и станет королём — но вот он был, несчастный маленький принц, одинокий, растерянный, страдающий. Сколько ещё нужно времени, чтобы вырасти? Сколько ещё нужно прожить, чтобы не скучать по теплу руки, сжимающей твою ладонь, по ощущению, что тебя вперёд ведёт кто-то мудрый и взрослый?
— Он бы не гордился, — ответил Илиэль. — Не стал бы хвалить.
Арлейн кивнул и ссутулил плечи.
— Но и не стал бы винить, — добавил Илиэль. — Он бы сказал что-то вроде…
Слова — камешки, забились в горло, мешают говорить.
— Маленький мой, как же тяжело тебе пришлось, — выдохнул Арлейн. Слова, интонации, всё настолько знакомое, что Илиэлю захотелось плакать. Поэтому он засмеялся.
— Всё хорошо, — сказал Илиэль, отсмеявшись. — Такая нелепая у нас жизнь. Не думай об отце. Никаких если. Он уже умер, а мы живём дальше. Не нужно цепляться за его образ, как за единственную надежду, что у тебя есть. Ты можешь быть сильнее этого.
Арлейн поджал губы и промолчал. Пальцы его разжались, рука соскользнула с плеча Илиэля.
— Давай поговорим потом, — предложил Илиэль. — И подумаем, как быть дальше.
— Хорошо. — Арлейн кивнул. — Береги себя.
— И ты береги себя, — ответил ему Илиэль. Он подождал ещё немного, но Арлейн больше ничего не сказал, поэтому Илиэль развернулся и ушёл.
По пути он думал о Янеже и Арлейне: о том, что им бы поговорить и обсудить, нужна ли эта свадьба, готова ли Янежа идти на какие-то жертвы или собирается стать жертвой сама. В конце концов, на этой свадьбе ничего не заканчивалось. Они были ещё живы, у Арлейна был ещё шанс вырасти и стать Дастейну достойным соперником, не отдать страну под его власть, не прогнуться, стоять гордо, с поднятым высоко подбородком и расправленными плечами. Не обязательно цепляться, можно и уступить.
Может, всё и правда будет хорошо. Может, он снова встретится с Ирватом — на этот раз без лжи про имя, предстанет тем, кем его воспитывали, юным принцем Илиэлем. Может, они словно познакомятся заново, и этого хватит, чтобы вернуть тянущуюся между ними нить. Ведь они были похожи — почему бы им не потянуться друг другу навстречу? Может, как Ирват помирился с Дастейном, так и Илиэль сможет с ним примириться? Сердце у Ирвата было мягким и нежным, полным тоски. Возможно, там найдётся место прощению.
Может, всё наладится, — подумал Илиэль, переступая порог своей комнаты.
Ему навстречу с дивана поднялся Руат. Если встреч с Янежей и Арлейном Илиэль ещё ожидал, появление Руата стало для него откровением. Его младший брат всегда был замкнут и как будто сосредоточен только на себе — они никогда не дружили и не общались больше положенного этикетом. Поэтому Илиэль нахмурился и спросил:
— Я что, стал святыней, к которой все приходят на поклон?
— О, я не первый, да? — спросил Руат. Его голос звучал ровно и равнодушно — ни капли огорчения в нём. — Дай угадаю, к тебе приходили Янежа и Арлейн?
— Очень догадливо, — ответил Илиэль. — Зачем ты здесь?
— Тебе не следовало грубить матушке, — сказал Руат и безмятежно улыбнулся. Илиэль поморщился. — Она очень злопамятная. И мне нравится твоя новая причёска.
— С короткими волосами наверняка намного удобнее, — объяснил Руат спокойно. — В жару они просто пытка — даже если собираешь их в косу. Я иногда устаю притворяться, что у меня не течёт пот по шее.
— С чего вдруг такие откровения? Мы претендуем на роль любящих братьев?
— Я тоже расстроился, когда ты пропал, — сказал он вдруг. — Я не собираюсь притворяться, что люблю тебя, но мне было грустно. Я, наверное, всё-таки привык считать тебя братом. Мне как будто немного жалко тебя — я бы хотел, чтобы ты жил подальше от дворца, но не хотел бы, чтобы ты умирал.
Илиэль удивлённо оглядел Руата, но тот выглядел как обычно: фарфоровое личико, сонный взгляд, золотые кудри блестят. Не было заметно каких-либо перемен, которые заставили бы его прийти к Илиэлю и говорить, что его пропажа вызвала у Руата эмоции.
— Мне подменили брата? — спросил Илиэль. — Или это очередная твоя шутка?
Руат склонил голову к плечу. Выражение его лица не поменялось, но на мгновение Илиэлю показалось, что сонливость исчезла из взгляда Руата, уступив место тоске. Но он моргнул, и это ощущение пропало.
— Я знаю, что задумал Арлейн, — сказал Руат. — Это был глупый и безнадёжный план.
— О, — глубокомысленно произнёс Илиэль. Руат нахмурился.
— Арлейн бы не пережил твою смерть, — выдал он. — Он, конечно, думает иначе, но со стороны видно, что он дорожит тобой, просто не признаётся себе в этом. Мы все в какой-то мере дорожим друг другом, наверное. Только ты отказываешься это признавать.
— Так у нас замечательная и дружная семья? — удивился Илиэль. — Спасибо, не знал, ты открыл мне глаза.
— Мы не дружные, — ответил Руат. — Но ты сам чувствуешь, что мы связаны. Нас разделила смерть отца, но будь он рядом, он бы смог помочь нам понять друг друга и принять. Тогда бы многое было бы иначе.
От упоминания Ледаля у Илиэля заболело в груди. Вроде прошло уже несколько лет, но его смерть всё равно отзывалась тоской. Это была рана, что зажила и оставила после себя шрам. Вроде уже позабыто всё, вроде уже не так больно, но стоит только задуматься — и этот шрам противно ноет. Ледаль был воспоминанием, которое Илиэль не хотел трогать.
— Отца больше нет с нами, — холодно сказал Илиэль. — И наша дружба не случилась.
— Ты слишком колючий, — пожаловался Руат вдруг. — Я просто пытался быть вежливым. Хотел напомнить, что… — он замялся и нахмурился. — Мы можем не любить друг друга, но мы всё же семья. Ты считаешь, что тебя все ненавидят, но всё гораздо сложнее.
— Конечно, — согласился Илиэль. — Но ненависть — это самое простое слово, которое можно подобрать нашим отношениям.
— Ладно, — сдался Руат. — Я пытался. Но подумай о моих словах всё равно.
Илиэль кивнул и Руат, поджав губы, вышел из комнаты, оставив его наконец одного. Он наконец-то остался в тишине и в окружении своих мыслей. Ему надо было — Илиэль особо не знал, что. Первым делом — принять ванну и сменить одежду, затем, наверное, вечером спуститься к ужину, примириться с Тсариной и дальше как-то — жить. В духоте и зное Алканы, с ощущением, что к лицу прилипла маска, не отодрать, сколько ни пытайся.
Илиэль снова подумал об Ирвате. Вспоминает ли он его? Думает ли о нём?
Смогут ли они поговорить? Им ведь нужно будет притворяться незнакомцами — Илиэль не сможет подойти к Ирвату просто так. Не сможет поговорить с ним откровенно, не сможет показать эмоции.
Им придётся врать — о своём знакомстве, о том, что они прожили рядом несколько недель — какое нарушение приличий. Им придётся притвориться, что они видят друг друга в первый раз, разговаривать сдержанно. Захочет ли Ирват этого — он ведь всегда был на стороне правды. Может, он не захочет, чтобы Илиэль приближался к нему.
Чтобы к нему не прицепилась ложь — вязкая паутина, опутывающая Алкану. Светлый дворец с множеством окон, пронизанный солнцем и полный тёмных тайн.
Может быть, Ирват не захочет даже смотреть на Илиэля.
И как им быть с этим — неужели просто забыть обо всём и держаться подальше друг от друга.
Илиэлю не у кого было спросить совета. Он выбрал ложь, чтобы не подставлять Ирвата под удар, и эта ложь будет идти с ним рука об руку всю жизнь. Никто не узнает настоящие обстоятельства побега, никто не узнает, что Илиэль жил с Ирватом, любовался его красотой, шутил над ним, читал книги, болтал за обедом, звал по имени ласково — Ирватте.
Возможно ли, что им придётся стать незнакомцами?
Ирват… дело было даже не в его красоте или чём-то ещё. Он стал первым, кто обращался с Илиэлем просто, без вычурных манер, без правил этикета. Первым после Ледаля смотрел ласково и с теплом. Первый подарил немного нежности и доброты.
Арлейн, Янежа и Руат могли говорить, что беспокоятся о нём, но в этих словах чувствовалось, что их произносят просто из чувства долга. Илиэль не мог верить им, не мог надеяться — потому что иначе вера в чужую любовь ударит по нему, оставит рваные раны, которые никогда не заживут. Он не мог верить в извинения Арлейна, беспомощный шёпот Янежи, в равнодушные слова Руата. А Ирвату — хотелось.
Может, так было лишь потому, что Ирват настаивал на своей нелюбви ко лжи. В нём не было фальши, ничего наносного, лживого и притворного. Ирват был честен, и Илиэль в ответ дарил ему столько честности, сколько вообще мог в себе найти. Это ощущалось так, словно из дневного зноя он окунулся в приятную ночную прохладу.
Привязанность к Ирвату родилась из правды, правда её и разрушила. Но может, они могли бы выстроить её заново.
Может, в один день Илиэль всё-таки вырвется.
Освободится от душных оков Алканы, сможет открыться и жить безо лжи.
Илиэль подумал об этом и рассмеялся. Надежда — ложь, он никогда не сможет сбежать, пока он под присмотром Тсарины. Несчастная сиротка, которую она приютила и обогрела.
Он лишился возможности сбежать — в тот миг, когда попросил Ирвата отвести его к Дастейну. Может нужно было попробовать — в глухую зимнюю ночь, чтобы его юное тело нашли потом на окровавленном снегу. Илиэль ведь почти смирился с мыслью о смерти, почти обрёл спокойствие, но Ирват — протянул ему руку, вытянул из кошмаров, подарил миг тишины.
Они были в оке бури, пока Илиэль хранил тайну об имени, а Ирват не слишком сильно задавался вопросами. Но Илиэль сам вытолкнул их обоих под порывистый ветер, в самый ураган.
Илиэль думал об Ирвате — когда нежился в горячей воде, когда снова наряжался в многослойные халаты, когда на ужине лживо приносил извинения Тсарине, когда отворачивался от Арлейна и возвращался обратно в спальню.
Всё в его жизни изменилось и одновременно осталось прежним. Впереди всё ещё — свадьба Янежи и Дастейна, никаких планов по её срыву, но Илиэль не чувствовал вины за то, что не справился и остался в живых.
В его голове было — мягкая улыбка, отблеск вечернего неба, нежность в чужом бархатном голосе. В его голове мешались сожаления и надежда — на новую встречу, на попытку объясниться.