история о... (любви, предательстве и лжи). глава двадцатая
Глава двадцатая — золото, персиковый цвет
Дастейн помнил их первую встречу.
Отец отправился в Алкану на какой-то праздник и взял с собой Дастейна и Ирвата. Это был первый раз, когда они выезжали за пределы Раваллы — в страну без снега и холодов. Алкана встретила их ярким солнцем, горячим и влажным воздухом, прилипавшим к коже, запахом специй, белоснежными зданиями и яркими черепичными крышами. Отец стоял впереди, и Дастейн старался не глядеть на его острый профиль, вместо этого косился на Ирвата — тот подставлял солнцу ладони и осторожно улыбался. Дастейн шепнул ему: осторожно, у тебя кожа сгорит, — и Ирват надулся.
Во дворце их разместили в комнатах с видом на сад: можно было смотреть на цветы. Их было целое море — белые, красные, жёлтые, фиолетовые — и Дастейну казалось, что если он будет смотреть на них слишком долго, эта зелень с разноцветными вкраплениями выжжет ему глаза. Ирват всё ещё дулся: сидел на кровати, поджав под себя ноги, натянул рукава рубашки до самых кончиков пальцев и сердито рассказывал, что не особенно хотел ехать в Алкану. Дастейн, кажется, говорил ему что-то ещё, потому что Ирват обижался до самого вечера и не согласился составить компанию на прогулке в саду.
Главное, было так: душный вечер, специи и мёд, разлитые в воздухе, слабый шелест ветра, тихая музыка, доносившаяся из дворца. Дастейн прогуливался по узким дорожкам, вдыхал сладкий влажный воздух, смотрел на растения, тонущие в сумраке.
Дастейн встретил его в саду: в той части, где цветы сменялись деревьями. Сначала он принял его за воришку — мальчишка забрался на одно из деревьев и обрывал с веток персики, а затем складывал их в подол рубашки. Он был худеньким, с острыми коленками и локтями, по-девчачьи нежным лицом, и в полумраке казался чёрной кляксой из-за тёмной кожи и тёмных волос. Единственными светлыми пятнами на лице были глаза и растянутый в белозубой улыбке рот.
— Что ты делаешь? — спросил у него Дастейн, подойдя поближе.
— Собираю персики, — сказал мальчик. — Хочешь?
Дастейн немного помялся, но согласился, и мальчик ловко перекинул персик ему в руки. Тот оказался сочным и нежным, мальчик — смешливым и говорливым. Он провёл Дастейна обратно в его комнату, по пути нарвав букет сладко пахнущих цветов, и Дастейн, которому этот букет вручили, стыдливо размышлял, как бы никто не понял и не узнал, что он был соучастником варварского нападения на сад.
Чуть позже на небе рассыпались звёзды, а гостей пригласили к ужину, за которым следовали развлечения и танцы. И Дастейн снова увидел его: узкие запястья и ступни, угольно-чёрные волосы, спадающие волнами до пояса, корона из изумрудов, искусно закреплённых прямо в волосах. Он улыбался и сиял, звонкий и яркий.
Это был маленький принц, второй сын короля, Его Высочество Ледаль Варуя. Он показался рядом с отцом, а потом пропал из виду — Дастейну пришлось потратить почти половину часа, прежде чем он обнаружил Ледаля на одном из балконов. Тот скинул на пол тряпичные туфли и сидел на каменных перилах, болтая босыми ногами.
— Привет, — сказал он, прищурившись. — Мальчик с персиками, да?
— Меня зовут Дастейн, — произнёс Дастейн.
— Я знаю. — Ледаль улыбнулся. — Ты принц, приехавший из Раваллы. Тебе не стоит болтать со мной.
— Почему? — Ледаль нахмурился. — Посмотри на гостей. Видишь чёрные макушки? Это всё гости из твоей страны. Здесь нет эльфов, похожих на меня. Я немножко неправильный.
— Не понимаю. Как это — неправильный?
— Ну, уродливый. — Ледаль пожал плечами. Обыденный жест, равнодушный тон.
Но Ледаль не был уродливым. Когда на его кожу падал свет из зала для гостей, казалось, что он облит золотом. Когда он щурился, его лицо, ещё по-детски округлое, будто становилось строже и холоднее. Изящные черты словно заранее обрисовывали контур будущей красоты — хитрой и неуловимой.
— Ты не уродливый, — сказал Дастейн. — Вообще-то, ты очень красивый.
— Не говори так больше, — ласково попросил он. — Тебе лучше уйти, принц вампиров. Если кто-то увидит, что ты со мной разговариваешь, об этом расскажут твоему отцу, и он расстроится.
— Я так не думаю. И с чего бы? Ты ведь тоже принц.
— Всё не так просто. Я принц, но не тот, с которым тебе нужно общаться. Не тот, которого все любят. Мой брат внутри.
Дастейн покосился на гостей, отыскал взглядом того самого принца — его имени он даже как-то не запомнил. Тот стоял рядом с отцом Дастейна и Ирватом, о чём-то говорил с непроницаемым выражением лица. Совсем не улыбался. Дастейну тоже стоило бы стоять рядом с ними.
— Ничего. — Дастейн пожал плечами. — Я тоже не тот принц, которого все любят. Мой брат тоже внутри, и этого достаточно.
— Уверен? — спросил Ледаль. Глаза его сверкнули.
— Хочешь, тогда вместо этого скучного праздника покажу тебе дворец? — уточнил он лукаво.
Дастейн ещё раз посмотрел на полный гостей зал, но что-то — то же, что заставило его согласиться и принять персик — вынудило ответить его согласием и сейчас. Он кивнул, и Ледаль широко заулыбался. Спрыгнул с перил, быстро обулся и, взяв Дастейна за руку, потянул за собой. Его ладонь на контрасте с ладонью Дастейна казалась коричневато-золотой. Его кожа была сухой и тёплой. Тогда Дастейн не знал ещё причины, но сердце его забилось быстро-быстро.
Пока они шли по бесконечным залам без дверей, Дастейн вслушивался в журчащий ручейком голос Ледаля, смотрел на его улыбку и думал, что ему повезло с этой встречей. Обычно Дастейна избегали, кроме Ирвата — тот терпеливо сносил все капризы Дастейна, позволял ему идти рядом, цепляясь за рукав. И он кроме Ирвата и Элена никого особо не знал, не мог общаться со сверстниками, поэтому собирался беречь каждый миг этой встречи как драгоценность.
Ледаль рассказал, что он принц, но кроме дворца не видел мира, однако хотел бы — посмотреть, узнать, побывать во всех странах, попробовать разную еду, поучиться всяким местным обычаям. Он говорил и улыбался. Дастейну казалось, что он смотрит на солнце.
И он предложил Ледалю однажды приехать в гости — не задумываясь ни на секунду. Ледаль сощурился и сказал, что им надо сначала подружиться. И, хитро улыбаясь, предложил обмениваться письмами: мол, это романтично, поможет им узнать друг друга и, если Ледаль захочет, он однажды приедет в Раваллу.
Первое письмо Дастейн получил через месяц — написанное изящным почерком и пахнущее мёдом и солнцем. Ледаль делился с ним своими мыслями, рассказывал, как поживает во дворце, что пытается вырастить персиковое дерево у себя в комнате, что надумал обрезать волосы, но не знает, стоит ли этого того. Дастейн читал и улыбался, а после сел писать сам — про себя, про Ирвата, про то, как в Равалле много снега и нет цветов. Так завязалась их дружба — слабый росток, обещавший вырасти в высокое-высокое дерево.
Дастейн помнил, как Ледаль первый раз приехал в Раваллу: он цеплялся пальцами в края плаща, пытаясь запахнуть его посильнее, улыбался и тараторил:
— Отец не хотел меня брать с собой, но он никогда не хочет, поэтому я не настаивал, только в этот раз решил уговорить, а он особо и не сопротивлялся, так что вот он я.
Он крутил головой, пока они шли по вычищенной от снега дорожке вдоль одной из дворцовых галерей. Снег мягко искрился в жёлтом свете фонарей, тени делали черты лица Ледаля резче.
— Здесь так холодно, я не ожидал. Кажется, если я вдохну воздух слишком сильно, у меня смёрзнутся лёгкие. Ты правда в порядке? — он ткнул Дастейна в рукав рубашки.
— Я не чувствую холод, — ответил Дастейн скромно.
— Завидую! — Ледаль улыбнулся. В этой улыбке, тогда ещё по-детски невинной, уже читалось что-то — лукавое, влекущее. Что-то, от чего Дастейну хотелось отвести взгляд и нервно облизнуть губы. — Я бы хотел сейчас не мёрзнуть.
— Можем вернуться во дворец, — предложил Дастейн.
— Нет-нет! — Ледаль замотал головой. — Не говори глупости, Дастейн, когда я ещё смогу улизнуть и погулять с тобой вот так? Лучше расскажи, у вас всегда так темно, даже утром? В Алкане в это время уже светло.
— Большую половину года. Другую половину года светло.
— Надо приехать, когда будет светло, — сказал Ледаль, — хочется посмотреть, как снег выглядит под солнцем. Наверное, это красиво.
— Да как-то, — пробормотал Дастейн, — я уже привык, наверное. Но тебе понравится. Он весь блестит и искрится, даже глаза слепит.
— Ярче, чем сейчас? — деловито уточнил Ледаль.
— Ах-х! — Ледаль разулыбался. — Я бы, конечно, жить у вас не смог бы, но мне здесь нравится. Эта страна очень похожа на тебя.
— На меня? — удивился Дастейн.
— Холодная-холодная, бескрайняя, суровая, одинокая, — сказал Ледаль. — Ждёт тепла, но его нет.
Вещи, которые говорил Ледаль, звучали слишком по-взрослому, и Дастейн поёжился от этой мысли. От сравнения, которое било прямо в цель. Может, он действительно был похож на страну, которой он в будущем должен был править. Может, Ледаль таким солнечным был, потому что вырос в южной Алкане, полной тепла и света.
И Дастейн, выросший во тьме полярных ночей, именно поэтому стал колким и злым.
Но к этой мысли он пришёл много позднее, когда остался один — без поддержки и опоры. Ирват, который всегда шёл рядом, пропал, Элен погиб. Дастейн огляделся по сторонам и понял, что остался в полном одиночестве. Он думал так несколько месяцев, пока привыкал к весу короны на голове, к своим обязанностям, ответственности, опустившейся ему на плечи. А потом его мир осветило ярким сиянием — Ледаль при встрече озорно улыбнулся и сказал:
— Если этот твой братец однажды вернётся, я подставлю ему подножку. Чтобы посмотреть, как он упадёт, а потом встанет, пытаясь сохранить лицо. Или столкну с лестницы.
— Ледаль, — тяжело произнёс Дастейн.
— Знаю-знаю, плохо так говорить, ты любишь этого дурака, но он бросил тебя одного.
Дастейн поджал губы, грустно улыбнулся и ответил:
— Я смею надеяться, что я не совсем уж одинок.
— У меня остался по крайней мере один друг, — произнёс Дастейн. — Если он тоже считает меня другом.
Ледаль вопросительно выгнул брови, озадаченно моргнул — сердце сжалось в груди Дастейна — и рассмеялся.
— О, конечно, мы друзья, Дастейн! Даже не смей сомневаться в этом.
Он протянул Дастейну ладонь, и тот крепко сжал её своей рукой — словно так пытался ухватиться за Ледаля, сделать его своей опорой. Своим другом, что был рядом не из обязанности, а из привязанности к Дастейну. У него больше не было Ирвата, но оставался Ледаль. Ледаль, который был рядом в тяжёлые минуты, писал ему проникновенные письма и слал подарки, умудряясь как-то доставлять из Алканы свежие фрукты и сладости.
С Ледалем Дастейн не чувствовал себя таким уж и одиноким, у него была эта связь, кажется, проросшая корнями прямо в сердце. Ледаль был на его стороне, его единственный друг. Но этого хватало — Ледаль мог заменить собой солнце. И Дастейн надеялся, что никто это солнце не сумеет погасить, никто на него не посягнёт, никто не навредит.
Так длилось несколько лет. А потом…
Дастейн помнил, как принц стал королём.
На коронации все были в белом — траурный цвет Алканы. Ледаль тоже стоял одетый во всё белое и с венком из белоснежных цветов в волосах, отчего он казался смуглым до черноты. На уставшем, грустном лице расширенные глаза сияли как изумруды от невыплаканных слёз. Ледаль стоял перед толпой эльфов, вытянувшись в струнку и гордо подняв подбородок. Дастейн смотрел на него во все глаза, и, дождавшись, пока их взгляды пересекутся, послал Ледалю одобрительную — как он надеялся — улыбку. Ледаль слабо улыбнулся в ответ и снова помрачнел.
Ледаль всегда был ему опорой, но тому словно ничего это не стоило. Дастейн же первый раз попытался поддержать и ощутил, как ему на плечи ложится вес, с которым он боялся справиться.
Всю коронацию Дастейн не сводил с Ледаля глаз, а когда церемонии окончились, чуть ли не первым бросился к нему.
— Ле… Ваше Величество, — позвал его Дастейн.
— Зови меня по имени, Дастейн, — устало произнёс Ледаль. — Давай мы сбежим от этого всего и прогуляемся по саду?
— А мы так можем? — засомневался Дастейн.
— Церемонии закончились, устраивать пир мы не будем из-за траура, все скоро разойдутся. К тому же, я теперь король. Мне можно всё на свете. — Ледаль улыбнулся, но в его улыбке не было тепла.
— Мне жаль, — пробормотал Дастейн, когда они очутились в саду.
Был уже вечер. Ледаль прошёл чуть вперёд, оглянулся — огни дворца легли ему на лицо, тени стали глубже, заострив черты, и вдруг сказал:
— Я не плакал на похоронах. И после тоже. Мне как будто нельзя было всё это время, нужно было сдерживаться, ведь если я… я должен был удержать корону, мне никак нельзя… — он прерывисто вздохнул. — Дастейн, можно я?
Дастейн кивнул раньше, чем понял, что сделал. Словно по наитию — протянул к Ледалю руки, поймал его в объятия, позволил уткнуться лбом в плечо, сжал осторожно. Ледаль вздрогнул и разрыдался. Он плакал молча и долго, а Дастейн стоял, прижавшись щекой к макушке Ледаля и чувствовал, как его волосы пахнут мёдом, солнцем и чем-то ещё, неуловимо цветочным.
— Скажи, Дастейн, — спросил Ледаль после. Глаза его покраснели из-за слёз, лицо опухло, но Дастейн всё равно почему-то подумал, что Ледаль красивый и таким — разбитым и несчастным. — Быть королём всегда так одиноко?
— Да, — ответил Дастейн. — Но легче, когда есть друг, которому можно довериться.
Ледаль улыбнулся отчаянно и горько, кусая губы.
— Мы ведь останемся друзьями? Я не знаю, можно ли двум королям дружить.
— Ты же сам сказал — тебе можно всё. Я с радостью останусь твоим другом, Ледаль.
— Спасибо. — Ледаль хлюпнул носом. — И прости. У тебя из-за меня всё плечо мокрое.
— Я больше не буду плакать, — пообещал Ледаль. — Один раз — и дальше улыбаться.
Только не сломайся так, — подумал Дастейн. Но ничего не сказал, только протянул Ледалю ладонь и произнёс:
— Прогуляемся, Ваше Величество?
— С удовольствием, Ваше Величество, — ответил Ледаль.
Дастейн не боялся, что между ними что-то изменится: они так же обменивались письмами, Ледаль присылал ему подарки, разве что письма стали приходить реже, но слов в них было больше, встречи их ограничивались официальными визитами. Но дружить они не перестали — и Дастейн был благодарен за эту дружбу.
Они росли — вместе и по отдельности. Дастейн становился острее и злее, чаще раздражался, чаще жаловался на головные боли, Ледаль же — с каждым днём становился всё светлее, улыбчивей и красивее. Дастейн смотрел на него — и боль в голове утихала. Нежный голос проливался на его сердце мёдом и патокой, позволял ненадолго обрести покой.
Дастейн помнил, как Ледаль женился.
Помнил, как появились на свете его дети.
Помнил, как с каждым днём внутри Ледаля словно образовывался излом. Улыбка его была яростной и отчаянной, взгляд — полон света.
Дастейн помнил каждый миг, каждое слово, каждый жест. Он мог закрыть глаза и с лёгкостью воспроизвести любую их беседу.
Дастейн помнил, как впервые понял — он влюблён.
Это осознание случилось с ним второй раз в жизни. Первое было болезненным и горьким от мысли о невозможности отношений, от мысли, что на эти чувства ему никогда не ответят взаимностью. Поэтому сейчас было легче, Дастейн уже заранее смирился с тем, что его не выберут, на него не посмотрят.
Тот день был полон света. Ледаль приехал в Раваллу с официальным визитом, после которого Дастейн пригласил его прогуляться по дворцу. Полугодовая ночь закончилась, в Равалле светило неяркое солнце, но этого хватало, чтобы свет, льющийся сквозь распахнутые шторы, затопил весь дворец. Ледаль громко и восторженно делился впечатлениями, а Дастейну казалось, что он видит весь мир как-то иначе теперь — ярче и прекраснее. За ними поодаль шёл советник Ледаля — Мелвар, молчаливый эльф с бледным и невыразительным лицом.
Дастейн привёл его в залу, где раньше часто устраивали вечера. С тех пор, как он разделил дворец на две части, она пустовала — в воздухе плясали едва заметные пылинки. Через огромные — от пола до потолка — окна лился свет. Ледаль издал восхищённый звук и, скинув накидку, бросился в середину зала. Дастейн едва успел поймать тяжёлый меховой плащ, а когда поднял глаза, понял, что Ледаль кружится в каком-то ему одному известном танце.
Он поднимал руки — и шёлковые рукава плыли за ними по воздуху. Свет отражался от драгоценных камней в короне и слепил. Сам Ледаль казался тоненьким и хрупким, похожим на заводную игрушку-танцовщицу. Заметив взгляд Дастейна, Ледаль крикнул:
Дастейн подчинился и приблизился. Ледаль отобрал у него накидку, бросил её на пол — его советник тут же бросился её подбирать. Ледаль не обратил на это никакого внимания.
— Давай потанцуем, — предложил Ледаль. Дастейн растерялся.
Ледаль протянул ему ладонь, и Дастейн принял её осторожно, положил Ледалю руку на талию. Между ними совсем не осталось пространства: Дастейн не помнил, когда в последний раз видел лицо Ледаля так близко. Его заворожило сияние в зелёных хитрых глазах, окутал запах цветов. Если бы Дастейн был существом, которому нужно дышать, чтобы жить, он бы несомненно задохнулся. Но он не был — поэтому смог сохранить самообладание.
Они танцевали какой-то простенький танец, кружась по зале. Дастейн смотрел на улыбающегося Ледаля и чувствовал, как у него от счастья кружится голова. Его лицо было так близко — раскосые глаза, едва пухлые губы, изгибающиеся в хитрой улыбке. Дастейн посмотрел на эти губы один раз и не смог оторвать взгляд, с ужасом осознавая, что он хочет Ледаля поцеловать.
У этого красивого короля, которого он помнил мальчишкой, уже была жена, уже были дети, а Дастейн — дурак — лишь сейчас осознал, что давно уже смотрит на Ледаля не как на друга. Что хочет сжимать его в объятиях, хочет целовать его губы, пока они не опухнут и не покраснеют, хочет перебирать пальцами чёрные волосы, касаться смуглой кожи. Хочет — чтобы он принадлежал только ему.
Они продолжали танцевать, а в голове Дастейна крутились жаркие, жгучие мысли. Ему повезло, что вампиры не могли краснеть, иначе бы Ледаль точно понял бы всё, возненавидел за грязь — в Алкане запрещено ведь любить мужчин. Дастейн только закусил губу и улыбнулся, видя, как на это Ледаль расцветает ответной улыбкой.
Дастейн думал, что после этого что-то сломается между ними — но ничего не изменилось. Дастейн помнил, как больно было любить в первый раз — сердце в крошево, ни надежды, ни намёка на взаимность, только любоваться-любоваться и не сметь даже словом и взглядом показать свою заинтересованность. С Ледалем было легко. Любить Ледаля было легко — словно любить солнце. Дастейн понял вдруг, что не ждёт ответа на свои чувства, не хочет их озвучивать, хочет только — оставить эту нежную и проникновенную дружбу.
Он даже счастливо подумал, что его влюблённость незаметна и никому не мешает. Ледаль смотрел на него всё так же светло, будто не видел, как Дастейн глядит на него, пытаясь взглядом впитать чужую мягкость и игривость. Он знал, что Ледаль не одарит его взаимностью, но Дастейн боялся не этого — а того, что взгляд зелёных глаз омрачится презрением. И их дружба исчезнет. Дастейн бы не пережил.
Но однажды, в очередной приезд Дастейна в Алкану, его окликнул тот самый советник Ледаля. Мелвар — бледная кожа, серые глаза, платина волос. Невыразительный и незаметный, выцветшее полотно.
— Ваше Величество? — позвал он. — Простите за наглость, но я хотел бы дать вам непрошенный совет.
Дастейн приподнял брови, показывая, что слушает. Мелвар вздохнул, нашёл взглядом отошедшего Ледаля — тот как будто и не заметил, что Дастейн и Мелвар за ним не следуют.
— Постарайтесь не влюбляться в Ледаля, — сказал Мелвар. Он помолчал, оценивающе глядя на Дастейна. — А если вам всё же не повезло, любите его как образ. Не надо с ним сближаться.
— А иначе? — Дастейн улыбнулся.
— Будет очень больно. Он вас никогда не полюбит — но не потому, что его сердце занято кем-то другим. Не потому, что что-то не так с вами. Ледаль просто не умеет любить. У него есть его улыбка, но нет сердца. Любите его как предмет искусства, как дорогую картину, как интересную книгу. Любуйтесь издалека.
— Ледаль не вещь, — сказал Дастейн только. Его советник застыл, широко распахнув глаза, а потом сощурился — во взгляде родились жалость и сочувствие.
— Нет, — сказал Мелвар. — Он много хуже. Яд, о котором предупреждён, но который не откажешься принимать.
— Спасибо за совет, господин Адасия. Думаю, я смогу сам решить, как мне поступать, — ответил Дастейн.
— Конечно, Ваше Величество. Ещё раз приношу свои извинения. Берегите своё сердце.
Дастейн тогда подумал, что Мелвар неправ. Ледаль улыбался мягко и светло — как такой может не уметь любить?
А потом — Дастейн помнил, как во дворце появился принц Илиэль. Помнил, как во взгляде Ледаля появилось что-то новое — выражение тепла и ласки. С тех пор каждый раз, когда Ледаль смотрел на своих детей, его лицо смягчалось, а улыбка становилась нежной-нежной. В нём словно изнутри рождался доселе невиданный свет — ярче и теплее солнца. И Дастейн со жгучей ревностью понял, что хотел бы, чтобы эти взгляды предназначались ему, но —
Осознание было болезненным, но Дастейн уже ничего не мог с этим поделать. Ледаль оставался его другом, и Дастейн цеплялся в эту связь, как мог. Он не отпустил бы её до тех пор, пока мог хоть немного ловить чужое сияние и купаться в улыбках. До самого конца — держаться.
Самым несметным богатством для Ледаля оказались его дети — сперва нелюбимые им. Но словно что-то проснулось внутри него, новый свет, что заставлял смотреть с любовью, что побуждал постоянно говорить о детях и их успехах. Ледаль вспоминал их часто — когда отламывал ветвь у дерева, говоря, что Янеже понравятся цветы на ней, когда шёл по заснеженным дорожкам Раваллы и говорил, что его детям понравилось бы играть в снежки, когда смотрел на горизонт и говорил, что его детям выпала тяжёлая судьба.
Дастейн помнил, как Ледаль впервые упал.
Это был бал в честь дня рождения Тсарины. Ледаль с холодным и мрачным выражением лица вывел свою королеву в центр зала, поклонился ей, а потом выпрямился — и осел на пол. Золотые одежды и чёрные волосы морем разлились по серой плитке пола. Кто-то закричал, а Дастейн первым бросился к Ледалю, но не смог подойти к нему — того уже обступила толпа. Тсарина закричала: целителя! — и праздник оказался сорван.
После осмотра целители развели руками — король был здоров. Но спустя пару недель их решение изменилось: они заявили, что Ледаль болен, но болезнь эта им неизвестна. С тех пор во дворце потянулась вереница целителей, которые пытались найти лекарство, а Ледаль — сгорал, как свеча.
В Раваллу он больше не приезжал, целители запретили Ледалю покидать дворец. В редких письмах, которые ему с каждым разом всё труднее становилось писать, Ледаль рассказывал, что ему много времени приходится проводить в постели, что от лекарств только хуже, что он больше не может так часто играть с детьми.
Поэтому Дастейн сам приезжал к нему, вытягивал на прогулки, во время которых Ледаль опирался на его руку. От него пахло горькими травами, а не цветами, лицо казалось посеревшим, а глаза — потускневшими.
В одну из таких встреч Ледаль вдруг спросил у него:
— Веришь ли ты в богов, Дастейн?
— Никто из вампиров не верит в богов, — ответил Дастейн.
— Повезло. — Ледаль тонко улыбнулся. — Иногда мне кажется, что я тоже не верю. Боги ведь создали этот мир: землю и воду, всех живых существ. Боги должны любить своё творение. Иначе получается, что они позволяют во славу себя творить ужасные поступки, позволяют страдать тем, кто этих страданий не заслужил. Получается, они либо наслаждаются этим, либо совсем не смотрят за нами. И если так — не лучше бы, чтобы их совсем не существовало?
— Я… не совсем понимаю, — сказал Дастейн.
— Всё в порядке. — Ледаль закусил губу. — Иногда мне кажется, что боги существуют, просто ненавидят меня.
— Это неправда. За что им тебя ненавидеть?
— Если нет, почему они позволили родиться таким? — спросил Ледаль с болью.
— Каким? — с вызовом уточнил Дастейн. — Красивым?
— Я же просил, не говори так. — Ледаль горько улыбнулся.
Дастейну так хотелось — коснуться каждой трещинки в Ледале, каждой царапины, скола, шрама, забрать всю боль и не делиться ей ни с кем. Но он не мог ничего сделать, только смотреть, как Ледаль гаснет, но продолжает улыбаться. Свет, к которому он жадно тянулся ладонями, но который никак не мог спасти.
Однажды, когда они гуляли по саду в Алкане, Ледаль потерял сознание. Дастейн поймал его и опустился на колени, не решаясь никого позвать на подмогу. Но ресницы Ледаля вдруг затрепетали, он слабо пошевелился и открыл глаза. Их взгляды пересеклись на долгое мгновение, и Ледаль почему-то горько улыбнулся.
— А сердце у тебя мягкое, как глина, и хрупкое, как стекло, — слабым голосом произнёс он. — Не зови слуг, Дастейн. Мне сейчас станет лучше, нужно только… можно я на тебя обопрусь?
Дастейн издал неопределённый звук. Он не хотел напоминать, что Ледаль буквально лежит в его объятиях.
— Прости меня, Дастейн, — прошептал Ледаль, щекой прижимаясь к его плечу. — Прости, пожалуйста.
— За что? — удивился Дастейн. Ледаль тихо рассмеялся.
— Ты потом поймёшь, мой хороший, — прошептал он. — Просто помни: мне очень жаль. Можно мы так немного?
— Конечно, — ответил Дастейн, стараясь не шевелиться. Ледаль затих, а спустя несколько мгновений Дастейн услышал задушенный звук — тихие слёзы. Он опёрся щекой о макушку Ледаля и закрыл глаза, ждал, пока Ледаль не выдохнул и не пробормотал:
— Пойдём дальше, Дастейн. Не беспокойся обо мне.
Но — хоть Ледаль его и просил об этом — Дастейн не мог утихомирить бурю в душе.
Не мог так: просто смотреть, не зная, как помочь. Но другого варианта у него не было. И Дастейн ждал — надеясь, что никогда не увидит печальный исход. Целители совершат чудо и вылечат Ледаля. Но дни проходили, складываясь в годы, а исцеления не случалось, Ледалю только с каждым днём становилось хуже. Болезнь не украла его красоту, но сделала его хрупче и тоньше, призраком, очаровывающим бездной во взгляде.
— Если со мной что-то случится, поплачь один день, а потом снова улыбайся. Жизнь у тебя будет долгая, Дастейн, проживи её счастливо.
Говоря это, Ледаль ласково щурился и улыбался — солнечный отсвет, блеск драгоценный. Дастейн смотрел на него и думал — это просьба, которую невозможно выполнить.
Ведь если с Ледалем однажды что-то случится, если он пропадёт, если — это всё равно что в толпе не найти знакомый силуэт. Волосы чёрной волной, глаза синие-синие, сияющие внутренним светом. Дастейн один раз уже оказался потерян и разрушен: опора исчезла, некому оказалось плакать в плечо.
— Лучше, пожалуйста, не умирай, — сказал тогда Дастейн.
Ледаль рассмеялся. Смех этот был горький, полнился сожалением, звучал, как непролитые слёзы.
Дастейн помнил их последний танец. Ледаль уже не мог кружиться так легко, как прежде, но всё равно встрепенулся, когда они, идя по саду, услышали тихую и нежную музыку. Он поднял голову — зелёные глаза расширились от восторга и трепета — и осторожно коснулся запястья Дастейна.
— Давай потанцуем, Дастейн, — предложил он негромким и ломким голосом. Пальцы у него дрожали.
— Тебе станет хуже, — возразил Дастейн. — Целители сказали, тебе нельзя напрягаться и утруждать себя нагрузками.
— Но я хочу. — Ледаль посмотрел на него жалобно. — Пожалуйста, Дастейн.
И — Ледаль был прав — сердце Дастейна, мягкое и хрупкое, не смогло ответить «нет». Он отступил на шаг назад, протянул Ледалю ладонь, принял в неё истончившуюся и хрупкую руку, осторожно закружил Ледаля в танце.
Но это вряд ли было похоже на танец — они почти не двигались, слабо покачиваясь в такт музыке, больше обнимались — Ледаль лбом вжимался в плечо Дастейна. Его хотелось прижать к себе ещё сильнее, спрятать в ладони, а потом переложить в шкатулку, сделать так, чтобы это драгоценное сокровище никто не смог увидеть и украсть.
— Ледаль, — тихо прошептал Дастейн, поглаживая его по спине. — Послушай…
— Не говори мне ничего, Дастейн, — откликнулся Ледаль. — Я всё знаю.
Ничего ты не знаешь, — подумал Дастейн. Дай мне только возможность, и я украду тебя, спрячу так, что никто не найдёт, сберегу от всех бед. Но это было невозможно — Ледаль был гордым, он бы не позволил ничего такого.
— Я больше не смогу танцевать, — сказал Ледаль, пальцами отстукивая ритм по плечу Дастейна. — Я хочу запомнить это мгновение.
— Тебе станет лучше, — упрямо заявил Дастейн.
Ледаль промолчал, но Дастейн знал — его лицо искривилось болью и тоской. На глазах наверняка выступили слёзы. Дастейн не выдержал — осмелился — и погладил Ледаля по волосам, наслаждаясь их мягкостью и гладкостью.
— Мы обязательно ещё станцуем.
— Хорошо, — прошептал Ледаль. — Если ты в это веришь.
Дастейн верил — хотел верить. Но буквально к вечеру Ледалю стало хуже, он метался в кровати в лихорадке, хрипло и часто дыша, а Дастейн, стоя в дверях, слушал бормотание целителей, которые никак не могли сбить жар. Сердце его, казалось, разбухло и заняло всю грудную клетку, мешая теснотой, рвалось наружу, тяжело давя на кости.
В этот миг Дастейн впервые задумался о том, что будет делать, если Ледаль умрёт, — и от одной этой мысли перед глазами всё залило чернотой. Он снова останется один — без сияния солнечного и тёплого. В этом мире не будет больше солнца — словно наступит бесконечная ночь.
Дастейну захотелось сломаться и закричать — но он не мог.
Много лет спустя они снова стояли в саду. Это был один из тех дней, когда Ледаль чувствовал себя лучше обычного. Он был одет в серебряное и золотое, и широкие рукава скатывались к его локтям, когда он протягивал руки к ветвям.
— Не смотри на меня так, Дастейн, — сказал Ледаль, протягивая ему персик. — Съешь персик и не грусти.
— Так — это как? — сердито спросил Дастейн. Воздух пах специями и мёдом. Ледаль казался окружённым ореолом света.
— Так, как смотришь прямо сейчас. Как смотришь всегда.
Дастейн растерялся, но не успел ничего сказать, потому что Ледаль продолжил:
— Я верю, что в этой жизни нам суждено полюбить по-настоящему только один раз. Никто не знает, какой будет эта любовь, но сильнее её ничего уже не будет. Ты такую ещё найдёшь, поэтому не позволяй своему сердцу страдать. Ты обязательно будешь счастлив. Просто не со мной.
— А ты такую уже нашёл? — спросил Дастейн, заранее зная ответ. Он был не согласен со словами про единственную любовь, но решил не спорить.
Ледаль сощурился, сорвал ещё несколько персиков и спрятал их в рукав. Улыбка на его лице была мягкой, чуть смазанной.
— Да, — ответил он просто. — Нет ничего сильнее чувства, которое приходит с осознанием, что ты подарил кому-то жизнь и несёшь за неё ответственность. Ах, возможно, я понял это довольно поздно, но у меня ещё есть немного времени… может, я смогу подарить моим детям немного счастья.
— Мне кажется, времени у тебя точно предостаточно, — заметил Дастейн. Ледаль покачал головой и рассмеялся.
— Ты такой очаровательный. Я буду очень сильно завидовать твоей будущей жене.
Дастейн почувствовал, как у него в груди что-то сжалось — как будто маленький камешек застрял и мешал сердцу биться. Он ничего не сказал, промолчал, подумав, что продолжит этот разговор как-нибудь потом.
Как-нибудь потом никогда не случилось.
Дастейн помнил: шёл снег. Это были королевские похороны, поэтому на них присутствовали правители соседних, дружных Алкане стран. Дастейн тоже — был. Он всё время стоял в отдалении, не приближаясь к гробу. Ближе всех, конечно, была Тсарина: с заплаканным, но скучающим лицом. Три принца и одна принцесса окружили её, и вот в их глазах Дастейн читал неподдельное горе.
Падал снег. В воздухе пахло землёй и влагой.
Дастейн не подходил близко. Он не хотел видеть Ледаля — мёртвым. Хотел, чтобы в памяти навечно отпечаталось — золото и изумруды, обсидиан и бронза. Чтобы он всегда в его воспоминаниях был смеющимся, искрящимся от радости. Счастливым и немного сумасбродным.
Дастейн знал: ему любовь суждена несчастливая. Ему влюбляться в таких, чтобы улыбка вспарывала плоть кривым ножом, оставляя уродливые шрамы. Ему — мотыльком лететь на пламя. Всё время ловить что-то ускользающее и никогда не иметь возможности сжать в ладонях, спрятать у сердца, защитить, уберечь, присвоить. Ему — смотреть и не дышать. Ему — терять и горевать. Ему — горе, горе, горе, светлая грусть, случайный блеск, воспоминания, запертые в дальнем уголке души.
Но он так много терял — сначала Ирвата, потом Ледаля. Его сердце готово было вместить в себя любовь, но эта любовь никогда не находила ответа. Ирват ушёл, сбежав от него. Ледаль — просто ушёл, исчезнув навсегда. Эти потери шрамами легли на сердце, ядом проникли внутрь.
Дастейн в детстве часто мечтал о любви — как в сказках. Чтобы взаимная любовь, чтобы счастье на двоих, чтобы уважение и понимание, чтобы вместе до самой старости, чтобы чувства не угасали. Теперь он не хотел ничего.
Даже если теперь Ирват вернулся. В сердце Дастейна — только уголь и зола, в глазах Ирвата — погасшие звёзды. Звёзды, которые вспыхнули, когда он смотрел на юного принца Илиэля. И в тот миг Дастейн снова ощутил, как его до слёз душит ревнивая мысль: я хочу, чтобы он смотрел так на меня. Только на меня, ни на кого другого.
Он собирался жениться на Янеже.
В браки по любви Дастейн больше не верил, а ещё — ненавидел всей душой Алкану, которая позволила умереть самому прекрасному на свете королю. Дастейн мечтал разрушить все дурацкие правила, которые существовали в этой стране, насадить новый порядок, в котором бы Ледаль не считался уродливым, в котором чувствам, подобным чувствам Дастейна, было бы место.
Но синеглазый мальчик сказал: если бы вам было жаль, вы бы не женились на моей сестре.
И сердце Дастейна дрогнуло. На миг он задумался — одобрил бы Ледаль его поступки? Но это был только миг. Дастейн очнулся и взял в себя руки: мёртвые не могут уже ничего ему сказать.