история о... (любви, предательстве и лжи). глава девятнадцатая
Глава девятнадцатая — мне жаль, что ты забыла о доброте
По эльфийским меркам Янежа считалась красавицей: мраморно-белая кожа, пухлые розовые губы, зелень глаз под светлыми ресницами, медово-золотые волосы, вьющиеся крупными кольцами. Красота её была мягкой и нежной — принцесса влюбляла в себя одним взглядом, одним взмахом ресниц.
По крайней мере, так про неё говорили.
Сама же Янежа никогда не считала себя красавицей, никогда не видела в себе ни нежность, ни мягкость, ни необычайное очарование.
Каждый раз, когда она смотрелась в зеркало, Янежа замечала там не красоту, грациозность и утончённость, а одну лишь слабость. Бессилие. Слабачка и трусиха, вот кем она была.
Янежа повезло во многом при рождении: безупречная внешность, скромный характер, богатство, окружающее её с детства. Но самой ей казалось, что кроме миловидного личика в ней нет ничего.
Красивая кукла, фарфор, пустота внутри.
В детстве Янежа часто оставалась одна. Отцу тогда не было до неё дела, матери — вообще никогда. Арлейн, колючий и молчаливый, всегда держался как гордый одиночка, а Руат был слишком маленьким, чтобы играть с ним. Да и его держали всегда отдельно, под присмотром слуг. Их спальни хоть и были рядом, но с братьями Янежа никогда особо не общалась. Она пыталась говорить со служанками, но те лишь поддакивали её словам и упрямо смотрели в пол. У Янежи не было друзей. Была семья — но в ней она чувствовала себя ненужной и брошенной. Днём она старалась улыбаться, а ночью выходила на балкон, лежала на мраморном полу и смотрела на звёздное небо, пытаясь там найти ответ на вопрос — было бы миру лучше, если бы она не рождалась?
Янежа нравилась всем: ей улыбались дворяне, её хвалили учителя, её поведение приводили в пример братьям. Только родители никогда не замечали её, смотрели не на Янежу, а сквозь.
И только после — ясное солнце выкатилось на небо — их заметил Ледаль. Когда их стало четверо, когда Илиэль, хрупкий, худенький, появился во дворце в своей рваной и застиранной одежде. Тогда Ледаль словно вспомнил: он отец. Он начал баловать их, выводить на прогулки, спрашивать про уроки и настроение, дарить подарки. Словно кончилась долгая-долгая ночь.
Янежа знала, что Ледалю было сложнее всего полюбить именно её — маленькую девочку, похожую на мать. Когда Ледаль смотрел на неё, его взгляд всегда на мгновение омрачался болью. И Янежа всегда хотела сказать ему: я не как она, я чище, светлее, добрее, я никогда не стану такой же равнодушной и холодной. Но тревога во взгляде исчезала, Ледаль улыбался ей тепло и ярко, и Янежа кусала губы и молчала.
Янежа помнила этот день — как наверняка помнили и её братья. Шёл снег, а слёзы из-за холода были обжигающе холодными и стыли на её щеках. Она плакала изо всех сил, чтобы выплакать все слёзы без остатка, чтобы потом не рыдать больше никогда. Янежа помнила и лицо матери: заплаканное, но скупое на эмоции. Янежа помнила — та плакала, прижимая к уголку глаз платок, но в глазах её было пусто. И в этот миг, глядя на неё, Янежа подумала, что ненавидит Тсарину.
Янежа никогда не любила Тсарину.
Она никогда не любила её как мать.
Для Янежи, выросшей в одиночестве, обычным делом было спасаться от тоски в книгах — там она читала про благородные подвиги, про любовь с первого взгляда и до самой смерти, про матерей, жертвующих собой ради детей. Тсарина не походила ни на одну мать из этих историй. Она… словно её долгом было только родить. Янежа не искала в ней любви и заботы, потому что знала, что их нет. Она не пыталась найти у Тсарины защиту, не старалась ради неё.
Единственным, ради кого она тянулась выше, был Ледаль. Ради его улыбки, ради его похвалы, ради тёплых объятий. Янежа любила его всем сердцем, его, заметившего её, пусть и ненадолго.
Янежа знала, что Тсарина ненавидит их отца. Янежа знала, каково быть нелюбимой им, поэтому жалела мать — потому что её Ледаль полюбить не смог. Неприятный удар, сбивающий с ног. Тсарина никогда не стремилась заставить Ледаля быть ей заботливым мужем, она видела, что он относится к ней с тем же равнодушием, что и к собственным детям. Но после — Ледаль нашёл в себе любовь к ним. Но не к жене — её он продолжал игнорировать, будто бы она была пустым местом. Тсарина не искала его любви, но оказалась обворованной и ненужной. Ледаль украл у неё детей — и хоть Тсарина их и не любила, она всё равно чувствовала себя так, будто у неё отобрали что-то, не дав ничего взамен. Она увидела, что Ледаль может любить, может смотреть нежно, может дарить самые лучистые улыбки, может смеяться и обнимать кого-то.
Янежа знала всё это: ей было жалко мать до слёз. Но эта жалость всё равно не была выше нелюбви к ней. Тсарина хотела, чтобы ей тоже досталось немного тепла, но не пыталась дарить его сама. Она топилась в жалости к себе, считая себя самой несчастной. Она и была несчастной, но — Янежа всегда хотела спросить её: отчего ты не попыталась полюбить никого из нас? Мы бы — если бы ты только дала намёк, что можешь подарить тепло — продались бы за одну искреннюю улыбку, за нежный взгляд, за любое проявление ласки. Даже Руата, которого Тсарина держала при себе, она не любила: он для неё просто был идеальной копией её в мужском облике, принц, которого она должна была родить с первой попытки. Тсарина любовалась им, как своим творением, потакала ему, однако никогда даже не пыталась приласкать или обнять.
Тсарина не дала им ничего. Ледаль дал всё, но сам же и отобрал.
Воспоминания о детстве были похожи на картину, в которой перемешалось чёрное и золотое.
Когда с ними был отец, они были дружны — Арлейн, Янежа, Руат и Илиэль. Руат часто цеплялся за широкие рукава Ледаля, Илиэль хмурился, но всё равно держался близко, Арлейн строил из себя гордеца, однако участвовал во всех играх. Янежа много смеялась. Ей мир казался солнечным и чистым, улыбка Ледаля — отражением солнца. Ей чудилось, что так будет всегда, что такой должна быть семья: чтобы все словно повязаны единой нитью. Им надо было держаться вместе.
Но Ледаль умер. И их связь стала призрачной пылью, они отвернулись друг от друга. Никто не протянет руки в беде, некому довериться. Даже Арлейну, который, казалось бы, как старший должен о них заботиться. Он старался, но не так, как отец — Арлейн держал всех подальше от своего сердца, не пуская никого внутрь. Словно это было бремя, которое он на себя взвалил, но которое не хотел и не мог тянуть. Это было выше него, сильней него, камень, привязанный к шее, тянет на дно, вокруг воды тёмные, нет никого, кто вытащит на сушу.
Они все отдалились — и Янежа отдалилась тоже. Не было больше того, кто звал её маленькой принцессой, не было того, кто обещал защитить её, оберегать, не дать несчастью прокрасться в сердце. Некому было смеяться и говорить, что он будет драться с женихами, посмевшими просить руки Янежи.
И теперь она ждала свадьбы с Дастейном — ждала обречённо и терпеливо. Янежа не боялась, что Дастейн её обидит, она помнила, что Ледаль дружил с ним, что король вампиров приезжал в гости, улыбался мягко — и резкие его черты сглаживались. В его карих глазах было много льда, но Дастейн никогда не вёл себя грубо или неприятно. Наверное, он мог бы стать хорошим мужем — сильным и заботливым. Но Янежа не хотела видеть его своим супругом. Она всё ещё верила в сказки про любовь, всё ещё хотела — не быть вещью, подаренной кому-то. Не хотела, чтобы у неё отнимали право голоса, право самой решать, как ей жить.
Не хотела менять — солнечную Алкану на снежную Раваллу. Залитый светом дворец — на холодный замок. Лёгкие одежды — на меха. Как она будет без зелени и света? Янежа знала, что во дворце Дастейна есть сад — он разбил его ради Ледаля, но не будет же она проводить время только в нём? Как она сможет без прогулок по тропинкам среди тепла?
Её никто не обидит, вряд ли сделает больно, но Янежа заранее знала, что в Равалле она зачахнет, как цветок без солнца, знала, что никогда не сможет полюбить Дастейна. А замужняя жизнь без любви — это ведь пытка. Даже если они будут относиться друг к другу с уважением, Янежа не хотела таких холодных отношений. Она бы лучше одна всю жизнь, чем без проблеска ласки и заботы. Дастейну она была нужна лишь в качестве красивого предмета мебели, заморская диковинка, кукла на полке. А Янежа ведь была — живая. Она дышала, улыбалась, смеялась. Что она будет делать в продуваемом зимними ветрами замке — одна? Найдёт ли она себе друзей? Позволит ли ей Дастейн их завести? Будет ли у неё хоть какая-то свобода?
Ледаль рассказывал ей, что жениться нужно по любви, что иначе будет как у него с Тсариной — затаённая ненависть, ругань и склоки. Но — хотя бы детей в её браке с Дастейном не будет, Янежа не продолжит множить скорбь. Только придётся ли ей ложиться с ним в постель? Придётся ли терпеть ледяные прикосновения и ласки? Избавит ли её невозможность забеременеть от обязанности спать со своим мужем? Она будет далеко от дома, никто не сможет её защитить, а если Дастейн захочет взять её — он будет в своём праве. Янежа только при мысли об этом хотела плакать. Она не вещь, почему, почему её отдают кому-то, словно у Янежи нет права выбирать? Почему её мать не прониклась хоть каплей сострадания — её ведь тоже однажды выдали замуж за того, кого она не любила? Почему не пожелала для дочери иной судьбы? Почему не захотела защитить? Почему — продала? За какую цену? Все эти вопросы крутились в голове, но Янежа не смела задать ни один из них, потому что боялась услышать равнодушный ответ: ты принцесса, у принцесс есть долг, твоё мнение никому не нужно, просто смирись.
Когда Илиэль пропал, Янежа почувствовала гадкую, но сладкую радость, её затопило воодушевлением. Словно она шла в темноте, а впереди замаячил свет. Так нельзя было, гнусно так — Илиэль ведь был её братом. Она не общалась с ним, но не ненавидела его никогда, не считала, что он должен исчезнуть или умереть. Однако его пропажа подарила ей надежду, что свадьбы не будет. Слабую, робкую, но надежду. Мысль об избавлении была сильнее её тревоги за брата, и когда Янежа осознала это, она ощутила себя грязной, злой, слабой, заляпанной грязью. Даже Арлейн нашёл в себе силы тревожиться за Илиэля, а она? Мерзкая, бесхарактерная, трусливая — жадно радовалась, что чужая беда спасёт её. Но Янежа почти готова была заплатить его смертью — лишь бы свадьба не состоялась.
Но Илиэль вернулся. Янежа пришла к нему, потому что чувствовала стыд, будто ей надо было извиниться за всё грязные мысли. Илиэль смотрел на неё потухшими глазами — тёмное ночное небо без намёка на звёзды. И в этот миг она поняла, что Илиэль и правда хотел умереть. Не ради неё, не ради Арлейна, не потому, что хотел сорвать свадьбу или насолить Тсарине. Просто — он хотел умереть. Настолько ему плохо было в их дворце, в их золочёной клетке, что Илиэль готов был лишить себя жизни, лишь бы не продолжать это блеклое подобие существования. И Янежа с отчаянием вспомнила, что у Илиэля нет ни отца, ни матери, что он — отколовшийся кусочек их семьи, одинокий и потерянный. Он был младше неё — и уже не хотел жить. А Янежа малодушно хотела воспользоваться этим, лишь бы избежать брака по нелюбви.
Она — жалкая, слабая, трусливая, не сумевшая даже перечить матери. Не смевшая даже выказать своё недовольство, не готовая подать голос. Может, если бы Янежа не была безвольной, если бы пыталась бороться — может, тогда бы удалось отговорить Тсарину? Матушка, мама, мам, я не хочу замуж, я не хочу замуж за Дастейна, я не хочу повторять твою судьбу, я не хочу быть похожа на тебя, мне и внешности хватило. Я не такая, как ты, я не смогу в себе убить желание жить на свободе, я не смогу выкорчевать все чувства, я не хочу — в скандалах и спорах.
Но Янежа не открывала рта. Она не смогла найти в себе силы скорбеть по Илиэлю, не нашла желание защищать его, не сумела извиниться за свои мысли о нём. Слабая-слабая-слабая.
У неё не было воли выступить против собственной свадьбы. Янежа просто ждала, пока её кто-нибудь спасёт: Арлейн с каким-то планом, Илиэль, убивший себя, Дастейн, передумавший жениться. Она всё надеялась на кого-то, пока не поняла, что надежды нет.
Отец, защищавший её, не научил бороться, не рассказал, как правильно складывать кулаки для удара.
Под сенью дворца все они были лишь заложниками, безвольными, слабыми и слепыми.
— Прости, — сказал ей Арлейн, когда Янежа пришла к нему. Он потемнел лицом и хмурился. — Ты знаешь, я против этой свадьбы, но…
— Ты не можешь её отменить, — закончила за него Янежа.
— Если бы только я был королём, — прошептал он.
— Но ты не король, — сказала Янежа, и её слова словно больно укололи Арлейна. Он нахмурился, покачал головой и горько улыбнулся.
— Я не король, — повторил он так, будто слова резали ему язык.
— Скажи мне, Арли, это ты стоял за пропажей Илиэля? — спросила Янежа.
Это была ещё одна мысль, которая её мучила. Когда она сама подумала, что не против такого выхода, ей показалось, что это может прийти в голову не только ей. Но когда Янежа посмотрела на Илиэля, она вдруг поверила, что он мог бы сам. Как будто успокоила себя — Арлейн бы не пошёл на такое, не отправил бы брата на смерть.
Арлейн в ответ на вопрос посмотрел на неё спокойно — прозрачная зеленоватая морская вода — и спросил:
— Я не знаю, Арли. — Янежа покачала головой. — Поэтому и спрашиваю.
Она не надеялась на правдивый ответ, однако верила, что по лицу Арлейна сможет угадать. Сможет понять. Сможет догадаться. Но её старший брат всё так же спокойно ответил:
— Я не толкал Илиэля на смерть. Я переживал о его пропаже вместе со всеми, ты видела это.
Видела, но — их дворец был соткан из пыли, стекла, света и лжи. Тсарина врала себе, что заботится о детях, Арлейн врал, что ему не тяжело одному тащить на себе заботы о других, Янежа врала, что она счастлива, Илиэль врал, что ему нравится во дворце. Руат, наверное, тоже о чём-то врал, но Янежа не могла уличить его во лжи.
Слова Арлейна успокоили её: но Янежа не знала, от того ли, что она поверила в них или потому, что решила для себя, что Арлейн не станет ей лгать. И то, как быстро она успокоилась, ужаснуло её.
— Если тебе есть о чём мне сказать, пожалуйста, не молчи, — произнесла Янежа. — Я твоя сестра, я всегда буду на твоей стороне. Помни об этом всегда.
— Не произноси это так уверенно, Янежа, — попросил её Арлейн. — Но спасибо за эти слова. Однако мне нечего тебе пока сказать, я откровенен с тобой. Я… найду способ тебе помочь. Только не думай, что я действительно готов толкнуть Илиэля на смерть. Я бы не посмел.
— Я верю тебе, — сказала Янежа.
И в этот момент она действительно хотела верить — и поверила — что Арлейн никак не причастен к побегу Илиэля. И оттого вдвойне ощутила себя предательницей: потому что она почти готова была поблагодарить Арлейна за попытку.
Но если так — он не пытался её спасти. Или, может, пытался, но все его действия были тщетны. И Янеже ничего не оставалось, кроме как готовиться к свадьбе, к будущей замужней жизни, к новой клетке.
— Ваше Высочество, вы будете прекрасной невестой, — говорили ей служанки.
Они аккуратно расчёсывали её золотые волосы, чтобы уложить их. На столике перед Янежей были разложены украшенные драгоценными камнями шпильки, которые одну за другой вкалывали в причёску.
— Ваше Высочество, у вас такие чудесные волосы, — щебетали служанки, поправляя пряди. — В Равалле у королевской семьи такие изумительные короны — вы будете их носить, когда станете королевой.
Янежа помнила — золотые и серебряные цепочки, вплетённые в волосы Дастейна. Наверное, любая женщина в мире умерла бы за право носить эту корону и зваться королевой, но Янежа не хотела быть в их числе, она бы с радостью — променяла это всё на свободу.
— А какие в Равалле красивые наряды, — говорили служанки, напудривая её и без того бледное лицо. — Вы будете сверкать.
Будь у Янежи воля, она бы встала и сказала бы им замолчать. Сказала бы, что её не радует грядущая свадьба, что она не хочет носить корону, не хочет дорогих вампирских нарядов, не собирается она под руку стоять с Дастейном. Будь у Янежи воля, она пошла бы к матери и просила бы её отменить свадьбу. А если не вышло бы — тогда бы она сама сбежала. Не пришлось бы Илиэлю жертвовать собой, не пришлось бы Арлейну выдумывать планы. Если бы только Янежа была бы сильной. Если бы только умела подать голос и выразить протест.
Но она — жалкая мошка, увязшая лапками в смоле.
Янежа никого не винила: ни в своей слабости, ни в том, что её некому спасать.
А свадьба всё приближалась и приближалась: она была словно громадная чёрная туча, сперва едва виднеющаяся над горизонтом, а теперь закрывшая всё небо и нависшая у Янежи над головой. Чёрное-чёрное небо, внутри которого мечутся молнии. Обещание затяжного дождя — словно будущих слёз Янежи. Сначала это были недели до свадьбы — теперь же оставались считанные дни, и Янеже оставалось только смириться.
Смирение, терпение, молчание — вот чему она училась с самого детства. Именно это ждало её в будущем. Стать разменной монетой, фигуркой на доске, вещью, которую можно подарить кому-то.
Янежа не плакала — потому что не было смысла в этих слезах. Они не помогут, ничего не изменят, только глубже обозначат горе.
В другом, более ласковом мире, она могла бы уехать из дворца. Выбрать себе место с видом на море — чтобы не скучать по нему, построить домик, разбить сад, в котором она выращивала бы цветы. Они нравились Янеже, но ей никогда не позволяли притронуться к земле — она ведь принцесса, это занятие не для её нежных и белых рук. Принцессе негоже заниматься подобным. Принцессы для другого — чтобы жертвовать ими, дарить их. Принцессы — словно цветы, которые долго растят, прежде чем безжалостно их срезать и вручить как подарок. Принцессы точно так же прикованы к дворцу, как цветы — к земле корнями. Принцессы точно так же нужны для мимолётного мгновения, чтобы потом недолго простоять в вазе и зачахнуть. Янежа была — просто немного диковинный цветок.
Не было другого, ласкового мира.
Был только дворец — клетка для несчастной розы. Была только свадьба, которой она не желала. Были её слабость и трусость.
Может, Янежа могла бы так — и свадьбу сорвать, и остаться свободной. Просто если бы вдруг её не стало. Янежа выходила вечерами на балкон, сворачивалась клубком на мраморном полу и думала — было бы миру легче, если бы она никогда не рождалась? Не было бы бесполезной и слабой принцессы, не было бы этой свадьбы. Никаких проблем.
Нет, Янежа не думала о смерти — она не смогла бы ни поранить, ни убить себя. Она слишком хотела жить — но не той жизнью, что была у неё сейчас. Ей бы родиться птицей или другим зверем, ей бы никогда не расти под сводами дворца, не знать об этой жизни ничего.
Янежа просто ждала. Выходила на прогулки, улыбалась придворным, улыбалась, когда на завтраке сидела под внимательным взглядом Тсарины. Если бы её спросили бы вдруг, счастлива ли она, Янежа с радостью ответила бы: да, конечно, большего счастья я для себя просить не могла. Но в голове бы она кричала: спасите, спасите, спасите меня.
День за днём. Служанки заплетали ей волосы, служанки щебетали о свадьбе, служанки обещали счастливую замужнюю жизнь. Янежа улыбалась, а вечерами лежала на полу: холод мрамора холодил ей щёки, по которым катились слёзы. Она была слаба.
Ей хотелось бы, чтобы вернулся отец: он бы устроил скандал, разругался бы с Дастейном — как ты смеешь, на моей дочери жениться! Он бы придумал способ сделать её счастливой. Если бы ещё немного времени — может, Ледаль рассказал бы, как у него получается всё время им улыбаться. Объяснил бы, как бороться. Или может — она просто не была достойна? Может, из-за внешности, из-за схожести с матерью, из-за того, что она девочка. Почему иначе Арлейн и Илиэль находили силы бороться и гордо держать голову высоко поднятой, а она могла лишь затаиться и не показывать свои эмоции? Почему среди них четверых лишь Янежа была слабачкой, не способной постоять за себя? Почему она, жалкая, смела всегда надеяться на других?
Если бы она была сильной — Янежа бы кричала, царапалась и кусалась, но не дала бы себя в обиду, не позволила бы распоряжаться собой как вещью. Не стала бы диковинным цветком, который подарят холодному королю вампиров.
Ей хотелось бы, чтобы вернулся отец — но его могила давно заросла цветами. Ледаль не научил её быть сильной. Он не рассказал ей, что в мире много жестокости и боли. Не объяснил ей, что Янежа может стать безделушкой, куклой, игрушкой.
Янежа хотела быть сильной. Хотела бы не стать похожей на свою мать. Хотела-хотела-хотела.
Что там она хотела? Никому не важно.
Она — фарфоровая статуэтка на полке, закрытой от всех стеклом.
Янежа хотела быть крепче железа, острее любого лезвия, сильнее всех на свете. Но вместо этого была хрупче стекла, нежнее пуха, мягче шёлка. Диковинный цветок, роза, вянущая на морозе.
День свадьбы приближался. Играть её собирались в Равалле, платье Янеже нужно было подходящее, поэтому из страны вампиров к ним прибыли швеи. Они приехали взять мерки, чтобы сшить принцессе наряд из синего бархата — цвет королевской семьи Карэил. Янежа стояла ровно, пока её обкалывали иголками, смотрела гордо, сжимала крепко зубы, а черноволосые девушки говорили ей:
у вас такие прекрасные волосы;
вы обязательно станете самым драгоценным камнем в сокровищнице Его Величества.
Янежа безмятежно молчала, но стоило наступить вечеру — она бросалась в свою спальню, падала на кровать, прижимала подушку к лицу и кричала-кричала-кричала.
Молчи, чтобы никто не услышал боли в голосе.
Улыбайся, чтобы никто не заметил слёз в глазах.
У Янежи были золотые волосы и лицо её матери — но Янежа никогда не хотела быть на неё похожа. Хотела — другой дорогой, другая жизнь, другой характер. Но получалось так, что ей всё то же: нелюбимый муж, одиночество, холод. Янежа хотела быть лучше, добрей, чище, светлей, но жизнь вела её по иному пути, судьба ей говорила, что ей — только повторять за матерью. Стать такой же несчастной, жаждущей любви, жаждущей внимания. Стать её копией, способной только скрывать эмоции и страдать.
Может, не зря Ледаль смотрел на неё с тоской во взгляде. Может, он заранее понимал, что её ждёт — но почему тогда ничего не сказал, ничего не объяснил, ничего не рассказал.
Янежа не была готова. Ей казалось, она во время свадьбы расплачется, разрыдается, когда Дастейн наклонится её поцеловать.
Она должна была жить иначе. Она обязана жить иначе.
Почему никто этого не видел? Почему никто не пришёл на помощь? Почему её никто не спас? Почему?
— Тебе стоит поверить в Арлейна, — сказал ей однажды Руат. Они оба сидели на уроке рисования: Руат рисовал сад, Янежа прорисовывала прутья золотой клетки, где томилась маленькая птичка.
— Поверить во что? — спросила Янежа спокойно.
— Он тебя спасёт, — ответил Руат. — От этой свадьбы. От дворца. Не надо быть такой несчастной.
— Я не могу слепо верить в спасение. Мне не нужно спасение, — гордо произнесла Янежа.
— Уверена? Я вот — нет. — Руат пожал плечами. — Матушка этого не заметит, но мы… не думай, что Арлейн не видит. Он просто не может тебе сказать, что он и сам слаб, иначе как ему удастся стать для нас опорой? Как он сможет тогда в твоих глазах быть защитником? Тебе просто нужно поверить в него. Он обязан однажды стать королём.
— Однажды, — повторила Янежа. — Не сегодня, не завтра. А свадьба — вот она уже.
Руат посмотрел на неё: мутная зелень в глазах, золотые кудри, льющиеся водопадом до пояса. Он был похож на мать — та смотрела так же рассеянно.
— Просто поверь в него. Такое бывает: кажется, что ночь никогда не закончится, но потом всё равно наступает рассвет.
— А что, если эта ночь — как в Равалле? Длится половину года? Сколько мне нужно ждать?
— Всё обязательно станет лучше, — сказал Руат. — Арлейн пойдёт на всё, лишь бы спасти тебя.
— Но он не пошёл на убийство Илиэля, — заметила Янежа. — Или… о нет.
— Ты думаешь, тут обошлось без Арли? Думаешь, Илиэль сам на это пошёл? Если бы он хотел умереть, он давно бы мог вспороть себе горло — ночью, чтобы никто не нашёл и не успел спасти. Но он сбежал, а значит, как и все мы, хотел жить.
— Не говори такие ужасные вещи, Руат.
— Я просто говорю правду, — ответил он. — Закрыть на неё глаза или нет — решать тебе. Но просто помни, что Арлейн попытается тебя спасти.
— Уже слишком поздно, — сказала Янежа. — Пусть спасает одного лишь себя.
— Ему ничего не нужно, кроме веры в него, — произнёс Руат. — Просто верь в него.
Янежа просто улыбнулась и вернулась к прорисовыванию прутьев — птичкой, заключённой в клетке, была она сама.