история о... (любви, предательстве и лжи). глава двадцать первая
Глава двадцать первая — сомнения
Он украл Лейтена, — билось в голове Руата. Присвоил себе.
С самого детства Руат не претендовал ни на одну вещь, принадлежащую Арлейну.
Никогда. Ни в какой ситуации — такое-то кощунство.
Когда он был маленьким, во дворце часто ходили разговоры, что Руат мог бы стать наследным принцем вместо своего старшего брата, но Руат и думать об этом не смел. Арлейн, так похожий на отца, был для него примером во всём. Руат и представить не мог, что следующим королём станет кто-то, кроме него. Он не старался превзойти Арлейна, наоборот, всегда отступал в тень, и со временем разговоры утихли, а о Руате стали говорить как о мягкосердечном и слабом. Он существовал, по мнению многих, просто плывя по течению, полагался во всём на брата и мать, и никак не мог стать претендентом на трон — разве что в глазах аристократов, мечтавших после Тсарины заполучить себе ещё одну марионетку. Но Руат не подходил и для этой роли — хоть он и казался томным и ленивым, ещё он был капризным и своевольным, никого не слушал и пропускал мимо ушей любые наставления.
Руат не хотел себе роли наследного принца, никогда не завидовал Арлейну, никогда не пытался ничего отобрать. Он был доволен тем, что у него есть. Единственное, к чему он тянулся, был Ледаль — но любви отца хватало на всех, Руат никогда не жаловался.
Когда Лейтен сказал, что поможет, Руат подумал, что это только временное, что никогда он не сможет владеть этим холодным и язвительным эльфом. Его шутки, смех, пронзительные взгляды — всё это принадлежало Арлейну. Лейтен рос вместе с ним, был его тенью, отражением, продолжением, верным другом и слугой.
Но скверное желание проросло в нём незаметно, заставило думать — что, если бы?
Руат даже не знал, в какой именно форме он хочет обладать Лейтеном. Он не был вещью, не был игрушкой — он дышал, двигался, разговаривал. Нельзя было думать о нём так, словно у него не было своих желаний. Руат просто чувствовал стремление, чтобы Лейтен был подольше рядом, чтобы с ним можно было обмениваться остротами, чтобы он чаще щурил свои серые глаза в ответ на слова Руата. Это была непонятная тяга, которой он не мог дать название.
Пока он не увидел, как Лейтен под пристальным взглядом Арлейна распускает волосы, уничтожая причёску, над которой Руат старался.
Пока Лейтен не сказал про ревность.
И неозвученные, бесформенные чувства обрели плоть, кости и кровь. Чудовищным цветком распустилось и разлилось по венам — любовь. Дурацкая влюблённость, из-за которой Руат задерживал дыхание, когда Лейтен говорил, из-за которой Руат всегда искал его взглядом. Это началось не в момент, когда Лейтен стал разговаривать с ним про убийства и магию крови. Руат вдруг понял, что это — застарелое, давно живущее в нём. Просто он душил это неосознанно, как душил в себе желание убивать.
Удержать от магии крови может тот, кто любит. Или кого любят. Лейтен не мог помогать Руату точно так же, как помогал Ледаль, потому что в его случае всё было другое. Руат был влюблён в Лейтена — и потому и держался, и метался одновременно.
Ему не нужно было, чтобы Лейтен вёл себя как Ледаль. Не нужна отцовская фигура, не нужен друг или ещё один брат. Ему просто нужен был Лейтен — весь, целиком, с его прохладной манерой разговаривать, его шутками, взглядами, прикосновениями.
Руат никогда до не мечтал так жадно, чтобы ему что-то принадлежало. Что-то — только его. Чтобы Лейтен был — весь в его власти. Чтобы взгляды — только на Руата.
Едва Руат осознал это желание, он больше не мог думать ни о чём ином. В голове поселилось чудовище, которое хотело забрать себе Лейтена, украсть, спрятать от всех.
Эту жажду Руат мог бы в себе усмирить, утешить, убаюкать, забыть о запретном чувстве, никогда больше не упоминать его, забыть о болезненном желании.
Словно дал разрешение на все тёмные и алчные мысли. Словно позволил Руату все его чувства. И от этого было — стыдно, горько, но ещё сладко и тепло на душе. Словно Руат открыл в себе какие-то желания, о которых не знал до момента, пока они не воплотились в жизнь.
Это поцелуй — пьяный, жадный — что-то перевернул в душе. Руат почувствовал себя лёгким и свободным, впервые — как будто защищённым от всех бед этого мира. Впервые — любимым.
Он не хотел думать, что Лейтен сделал это лишь из жалости, лишь потому, что хотел удержать на какой-то грани. Не хотел думать, что Лейтен притворялся, когда тепло смотрел на него и улыбался. Когда сказал, что не целует всех подряд. Это значило — Руат был ему важен. Значит, Руат не должен сомневаться.
Впервые после смерти Ледаля он почувствовал, что под ногами у него твёрдая почва, а не зыбкое, топкое болото, где любой неверный шаг приведёт к погибели. Впервые — голоса в голове стали тише. Впервые — хотелось дышать, жить, улыбаться.
Его чувства были запретными, связь эта — непозволительной, но Руату всё равно было легко. Он был больным, изломанным, израненным уродцем, но у него был Лейтен — и Лейтен тихо принимал его таким, какой он есть, не требуя становиться кем-то иным, не заставляя притворяться.
Руата затопило счастьем, от которого было так хорошо, что даже немного плохо. Он ощущал эйфорию.
Но, наверное, он зря радовался. Зря вообще решил, что может быть счастлив. Что ему наконец-то попало в руки сокровище, которым можно ни с кем не делиться.
В детстве они вчетвером — Арлейн, Янежа, Илиэль и Руат — жили рядом. Четыре спальни, выходящие в светлый дворик. Потом Янеже как девушке выделили отдельную спальню в другом крыле дворца, ближе к Тсарине. Арлейна отселили как наследного принца. И в итоге остались только Руат и Илиэль — со спальнями, расположенными напротив друг друга. Поэтому, когда Илиэль вернулся, Руат не стал, как Янежа и Арлейн, ловить его по дворцу, а просто вышел из собственной спальни, зашёл в спальню Илиэля и дождался его там.
Руат обрадовался, что Илиэль жив, — действительно обрадовался. Он почти успел смириться, что тот действительно покончил с собой, но Илиэль вернулся — и выглядел живее, чем раньше. Словно за несколько недель отсутствия он успел найти что-то важное, что-то, что давало ему силы продолжать и дальше существовать.
Конечно, его возвращение значило, что Янеже придётся выйти замуж за Дастейна, но — Руат позорно надеялся, что Арлейн что-то придумает. В нём больше не было того отчаяния, что позволило бы Руату пойти на самоубийство или выдать себя. Теперь он был — тише, спокойнее, легче. Теперь у Руата был Лейтен.
Это был второй или третий день после возвращения Илиэля. Руат собирался выйти из комнаты, когда услышал чьи-то голоса. Он замер, не донеся руку до дверной ручки, пытаясь прислушаться, а потом всё-таки приоткрыл немного дверь и прижался лицом к образовавшейся щели.
Между комнатами Илиэля и Руата располагался небольшой дворик — цветы кругом, стол, несколько стульев. И на них напротив друг друга сидели Лейтен и Илиэль. Руат не слышал, о чём именно они разговаривали, улавливая только обрывки фраз, но видел, что Лейтен смеялся, а Илиэль ему улыбался. От одной этой картины его затошнило, он навалился на дверь и едва не распахнул её, но успел удержаться.
Руат опустился на колени и снова выглянул в щель: ничего не изменилось.
Лейтен улыбался искренне, радостно и тепло — как ещё вчера вечером улыбался Руату, рассказывая ему какую-то шутку. Руат её не запомнил, потому что больше был сосредоточен на тембре голоса, но помнил тепло в груди от эмоций, которые он считывал на лице Лейтена. Ему казалось в тот момент, что таким же открытым он не бывает ни с кем, даже с Арлейном. Но тут — он улыбался Илиэлю.
Руат попытался остановить мысли, но они посыпались — словно один камушек неосторожно сорвался с вершины холма и потащил за собой груду других камней.
Знал, что Лейтен никому и никогда не показывает настоящего себя, он лишь верный слуга, единственное предназначение которого, — служить королевской семье Варуя. Быть тенью для наследного принца, верным исполнителем его желаний, даже тех, о которых тот пока не подозревает.
Знал, что Лейтен — лишь зеркало эмоций. Можно смотреть на него, никогда не зная, отражает ли он чужие чувства или искренне улыбается или злится.
Знал, что даже с Арлейном Лейтен только играет роль, показывая ему лишь то, что Арлейну угодно. Ничего не должно быть неправильным — даже волосы Лейтен распустил по его приказу. Лейтен лепил из себя того, кого его собеседнику угодно видеть. Ни больше, ни меньше.
Но почему-то именно тогда, когда Лейтен проявил к нему доброту, Руат решил забыть — какой он. Выдумал себе сказку, в которой Лейтен и правда беспокоится именно о Руате, а не о том, как скандал с ним отразится на королевской семье. На Арлейне. Жажда быть признанным хоть кем-то застила ему глаза и заставила забыть:
этот дворец — пыль и стекло, ложь и тайны, прячущиеся в солнечных лучах.
Никому нельзя верить, никому — доверять.
Среди сплетений интриг и вранья, в которых они выросли, Руат мог себе соратником выбрать только Ледаля, потому что любовь и защита того были незыблемыми, бескорыстными, безусловными. Но никого — кроме него.
Важное правило, о котором ему не следовало забывать. Но Руат забыл.
Он зажал рот ладонями, отодвинулся от двери и закрыл глаза.
Руат глубоко вдохнул и попытался прислушаться к разговору, но мысли в его голове шумели так сильно, что он не мог разобрать ничего, кроме них. Шорох камней, скатывающихся по обрыву.
Почему Руат поверил? Никому и никогда не верил, всегда таился и выжидал, всегда был настороже, всю свою жизнь. Но тут — мягкая улыбка, взгляд, в котором читалась не жалость, а понимание
Нежное соприкосновение губ, от которого помутилось в голове, от которого забылись и осторожность, и страх, и всё, на чём Руат вообще держался.
Крик превратился в хрип, а потом в смех. Руат до крови закусил губу, чтобы не расхохотаться.
Нелепость. Такой он был дурак.
Но Руат всё равно хотел себе — чтобы Лейтен продолжал смотреть на него, говорить с ним, улыбался ему, лгал сладко и нежно, утешая — бальзам на раны, лекарство, лечащее душу, мёд с молоком, запах трав на ветру.
Он глубоко вдохнул и выдохнул, внезапно осознав, какой глупый у него сейчас случился приступ. Что он — принц, любимый королевой, — распластался на полу в слезах из-за какого-то слуги, у которого и титула не было. Просто сын бывшего советника короля, такого же безродного слуги.
Руат медленно поднялся, медленно отряхнул рукава, медленно поправил волосы, вздёрнул подбородок, толкнул дверь и вышел из комнаты.
— Доброе утро, — произнёс он, обратив взгляд на Илиэля.
— Здравствуй, Руат, — ответил тот.
Лейтен поднялся, сложил руки у груди и поклонился.
— Ваше Высочество, — сказал он, мягко улыбаясь. Руат скользнул по нему равнодушным взглядом и ничего не произнёс. Вместо этого он снова посмотрел на Илиэля.
— Если ты опоздаешь на завтрак, матушка будет злиться, — холодно сообщил Руат. — Не заставляй её думать, что ты заслуживаешь очередного наказания. Поболтать со слугами можно и позже.
— Ты мог бы и повежливее обращаться с Лейтеном, — сказал Илиэль. — Он не просто слуга, мы все выросли вместе.
— Ваше Высочество, всё в порядке, — спокойно произнёс Лейтен. — Я не обижен, Его Высочество не сказал ничего плохого.
— Вот видишь? — Руат пожал плечами. — Не опаздывай на завтрак.
— Не нуди, — ответил Илиэль. — Я пойду следом за тобой. Мы ещё не закончили разговор.
— Как знаешь. — Руат снова пожал плечами, пересёк дворик и вышел в коридор.
Спустя один поворот он смог выпрямить плечи. Спустя два — совладал с лицом и смог придать ему равнодушное выражение. Спустя три — полностью владел собой. В обеденную залу Руат вошёл, томно глядя перед собой и рассеянно улыбаясь.
Тихий ужас внутри него застыл ледяным изваянием. Руат забрал его в ладони, чувствуя холодную влагу на коже. Теперь он мог лепить из него всё, что только угодно. Он собрал себя — из осколков, крови, костей и пыли. Придал пальцами форму — кукольный мальчик с фарфоровым лицом, маской, за которой копошатся черви.
Руат никогда так отчаянно не хотел, чтобы что-то ему принадлежало. Он пытался в голове принизить Лейтена, дать ему менее важную роль, но всё равно — помнил прикосновение губ, помнил мимолётные улыбки, помнил, как Лейтен сказал, что будет рядом, что удержит от падения в бездну, помнил, как тот пытался сказать — в Руате нет ничего плохого.
Нет-нет-нет, он не мог врать с таким открытым и искренним выражением на лице, не стал бы.
Между ними ведь протянулось крошечной ниточкой доверие. Руат цеплялся за неё, чувствуя, как та прорезает пальцы до крови, как по ней скользят тёмно-красные капли. Эту нить бы — сделать ощутимее, связать их и правда чем-то крепким, хоть верёвкой, хоть цепями, лишь бы у Лейтена не было возможности сбежать. Да, правильно. Руат должен привязать его к себе, тогда не будет выбора, тогда Лейтен будет весь его, неважно, лжёт он или нет.
От этих мыслей во рту был привкус ржавчины.
Руат решил молчать. Не говорить Лейтену о мыслях, что ворочались в его голове, словно просыпающееся древнее чудовище. Решил, что они успокоятся сами, и казалось, к вечеру они правда утихли.
Руат добрался до дома Лейтена сквозь влажный душный вечер, чернильную тьму, опустившуюся на Мирадеш, и запах жасмина, пыли и благовоний, прошёл сквозь двор и нырнул в дверь. Внутри пахло чем-то вкусным — Лейтен готовил ужин. Заметив Руата, он скользнул по нему равнодушным взглядом и отвернулся. Он стоял босой, в одних лишь штанах и светлой рубашке, не такой разодетый и строгий, как во дворце.
— Добрый вечер, Лейтен, — сказал Руат.
Лейтен молчал несколько мгновений. Руату пришлось смотреть на его напряжённую спину и собранные в длинную косу волосы, дожидая ответа. Наконец, Лейтен вздохнул и спросил:
— То есть сейчас у вас есть настроение разговаривать со мной вежливо, Ваше Высочество?
Руат почувствовал — это был укол, удар, нанесённый из обиды. Но сколько в этом было настоящей обиды, он не знал, поэтому ответил:
— А что я сделал не так? Я не могу за мгновение поменять отношение к тебе. К тому же, я не сказал ни слова лжи.
Лейтен рассмеялся и повернулся к Руату. Глаза у него были совсем пустыми — серые озёра, вода, покрытая льдом.
— Ну конечно, — сказал он, улыбаясь. — Просто поставили на место безродного слугу.
Руат не хотел этого. Он вспомнил свои слова, свои мысли, и устыдился их — Руат не собирался бить, как оказывается, по самому больному. Оно само так вышло, без усилий каких-то. Значило ли это, что Руат действительно воспринимал Лейтена как одного из множества слуг, снующих по дворцу? Нет, вроде не воспринимал. Лейтен был им ближе всех кормилиц, учителей и нянечек, которые крутились рядом, потому что Лейтена воспитывали вместе с ними — как будто во дворце был ещё один маленький принц. Лейтен в будущем должен был стать официальным советником короля, он всегда был больше, чем безродный слуга.
Руат снова до крови закусил губу.
— Лейтен? — позвал он. Лейтен вздохнул и потемнел лицом.
— Можно говорить правду, не грубя при этом, — сказал он. — Неужели вам сложно иногда сказать что-то приятное, Ваше Высочество?
Руат сжал зубы. Лейтен был напротив него — и в нём не читалось ничего неискреннего. Как Руат мог усомниться? Лейтен выглядел понуро, не пытался держаться, чтобы показать, что для него усталость неизвестна как понятие. Он был таким — знакомым и незнакомым одновременно. Из-за собранных волос лицо его выглядело открытым, сложенным из острых граней: тонкие губы, тонкие брови, глаза, в которых хотелось утонуть.
— Я люблю тебя, — выдохнул Руат.
По лицу Лейтена на мгновение пробежала дрожь — словно рябь от брошенного в воду камня. Он промолчал — и это задело Руата.
— Что? — дрожащим голосом произнёс он. — Это тоже неприятно? Не хочешь мне ответить?
Лейтен покачал головой, а затем быстро приблизился. Он провёл ладонью по плечу Руата, коснулся шеи — это прикосновение обожгло кожу огнём — заставил приподнять подбородок и поцеловал. Этот поцелуй был — ледяная вода в удушающую жару. Руат распахнул губы навстречу и провалился в ощущения, жадно потянулся навстречу, пытаясь забрать себе больше, но Лейтен быстро отстранился и покачал головой, погладил Руата по щеке и нежно произнёс:
— Не нужно признаваться в любви так, словно это исправит всё на свете, — тон у него был ласковый, будто он разговаривал с неразумным и капризным ребёнком.
— Почему ты ничего не скажешь в ответ? — спросил.
— А что я должен? — удивился Лейтен. — Признаться в любви в ответ? Я не могу.
Лейтен продолжал стоять рядом, ладонь его лежала на щеке Руата, но тому вдруг показалось, что пол под ним проломился, а сам он ухнул куда-то в глубокую и бесконечную бездну. Вниз, под землю, чтобы его похоронили там, ущербного и жалкого.
— Почему? — обиженно спросил Руат. — Почему не можешь? Что тебе мешает?
— Ваше Высочество… — Лейтен цокнул языком. — Понимаете—
— Зови меня по имени, — потребовал Руат. — Хотя бы сейчас. Не пытайся от меня спрятаться за вежливостью.
— Руат. — Лейтен как будто сдался. — Чувства — это слишком сложно. Я не могу тебе ответить, потому что не знаю, что я на самом деле испытываю.
— Тогда зачем ты вообще меня поцеловал? Чтобы утешить? Я же говорил, мне не нужны подачки. Зачем целуешь тогда сейчас? — Руат знал, что звучит капризно и неуравновешенно, но он хотел знать ответы.
— Потому что ты мне нравишься, — просто произнёс Лейтен. — Но я вряд ли могу назвать это любовью.
— Я понял. Значит, всё-таки, чтобы утешить.
— Не переворачивай мои слова так, — попросил Лейтен. — Я честен перед тобой. Я не могу обещать тебе взаимность, но я… я могу сказать одно: моя симпатия к тебе больше, чем к кому-либо ещё. Не считая отца, но это другое. Я не обещаю, что смогу полюбить, но я мог бы постараться, чтобы это чувство выросло во что-то большее. Только пожалуйста, не надо убивать всю мою симпатию к тебе грубостью.
Почему Лейтен не мог просто солгать — ему ведь легко.
Я хочу, чтобы ты был целиком моим, — хотелось сказать. — Ты ничего не понимаешь, ты не знаешь, что натворил, когда поцеловал, когда дал надежду, когда во тьме выстроил хрупкий мостик из света и стекла.
— Руат, — позвал его Лейтен тихо. — Я не знаю, сколько тебе повторять. Я буду рядом, чтобы помочь. Но очень нелегко, когда в ответ на протянутую руку ты выставляешь иголки.
— Я ничего не выставляю, — ответил Руат. — Это ты ничего не понимаешь.
— Хорошо, — на удивление легко согласился Лейтен. — Объясни мне тогда, дорогой.
Руат почувствовал, как у него ёкнуло в груди. Обращение звучало насмешливо, но всё равно — это было что-то интимное, тайное, будто для них двоих только.
Он открыл было рот — но не смог произнести ни слова. Слово звуки могли посыпаться из его горла насекомыми, змеями и жабами. Руат не знал как это объяснить — что он словно украл ему не принадлежащее, но отдавать не хочет, что наоборот, готов запереть сокровище за десятком замков.
— Руат? — Лейтен мягко сощурился. Он убрал руку со щеки Руата — исчезло призрачное тепло — и отступил на шаг назад. — Ладно. Возможно, это слишком сложно.
— Мне жаль, Лейтен, — пробормотал Руат.
— Ничего страшного, Ваше Высочество, — Лейтен отвернулся и вернулся к готовке. — Можете заняться чем-нибудь, пока я готовлю ужин. Я вас позову, когда закончу.
Руат кивнул и ушёл в другую комнату сидеть на диване. Ему вдруг показалось, что между ним и Лейтеном выросла стена — прозрачная, но всё равно неразрушимая.
Он не мог его украсть. Только позаимствовать кусочек, а остальным придётся делиться — с Арлейном, Илиэлем, ещё кем-то. Всегда найдётся тот, кто будет претендовать на внимание этого сероглазого и черноволосого эльфа. А Руат — да что Руат. Ему повезло, что на него из жалости посмотрели и решили подарить немного тепла.
Но Руат хотел не этого. Он хотел — крепкую связь, прочнее любой верёвки и кандалов. Связать, зашить рот нитью, вырезать на каждом видном месте — мой-мой-мой.
Руат думал, что голоса в голове стали тише. Но они не исчезли, просто поменяли тональность, голоса и песню, что они пели Руату. Это не то, что он мог выразить словами, не то, что стоило бы произносить вслух. Жадное, прожорливое чудовище внутри него не могло насытиться лишь одними поцелуями. Хотелось больше — прорасти цветами в чужой груди, обвиться вокруг лозой, впитать, сожрать, в пыль разгрызть кости, оставить Лейтена только себе.
Руат вдруг ясно осознал, что этого никогда не будет. Лейтен был словно море — сколько ни пей из него воду, меньше её не станет, вобрать в себя всё не получится.
Он никогда не сможет быть для Лейтена главнее всего на свете — потому что на первом месте для него будет стоять Арлейн, служение ему, всей королевской семье, долг, ради которого он вырос. И уж потом будет Руат с его глупыми и мерзкими желаниями.
Руат ужаснулся себе, но одновременно с этим ему стало спокойнее. Если он не может занять важное место, он должен выгрызть его себе. Сделать так, чтобы Лейтен вынужденно находился рядом. Не потому, что у Руата в голове шепчутся монстры, просто нужно было — больше, сильнее, теснее, крепче.
Он глубоко вдохнул и выдохнул. Рябь на воде разглаживалась, чудовища прятались на дно, хоронили себя в толстом иле, но не уходили никуда.
Он торопливо поднялся с дивана и вошёл на кухню. Лейтен расставлял тарелки и, заметив Руата, криво улыбнулся.
— Прошу прощения, что без дворцового этикета, — сказал Лейтен. — Не достоин я звания хорошего слуги.
Руат помялся, и, прежде чем сесть за стол, выдавил короткое:
Лейтен озадаченно моргнул. А потом его лицо посветлело, в глазах появился блеск.
— Значит, можно всё-таки без грубостей.
— Я не хотел тебя обидеть, — ответил Руат. — Возможно, мне просто нелегко показывать хорошее отношение. И Илиэль не понял бы, если бы я был вежлив с тобой.
— Можно было просто меня проигнорировать. — Лейтен улыбнулся. — Попробуй в следующий раз.
— Я постараюсь. — Руат тоже ему улыбнулся.
Спокойный тихий вечер, душный и сладкий. Они ужинали вместе, в небольшом доме, словно крошечная семья. Такого тепла Руат в своей жизни не помнил со смерти отца. Чтобы можно было на мгновение притвориться, что всё хорошо, ничего плохого не происходит, они ещё дети — маленькие, глупые, счастливые.
Счастье когда-нибудь кончается, оно не вечное и не безразмерное, всем своя доля, горе пополам с радостью. Светлая полоса закончится, за ней потянется тёмная дорожка.
Но пока всё было хорошо — безмятежно. Руат смотрел на Лейтена и почти не слышал — шорох камней, шёпот прорастающих корней, шелест приближающегося безумия. В его голову уже запало больное, уродливое семя, ему нужно было лишь время, чтобы укрепиться, вырасти во что-то изломанное, кривое, мерзкое. Идея, которую Руат случайно взлелеял в голове.
Если приходится делиться, нужно сделать так, чтобы Руату достался больший кусок. Нужно привязать Лейтена к себе сильнее — даже если он не захочет этого.
— Руат, — Лейтен сегодня был щедр, почти не обращался к нему по титулу, и сердце Руата пело, когда он слышал своё имя. — Я сегодня думал кое о чём. О тебе, в большинстве своём.
— Обо мне? — одни эти слова разлились внутри ядом, выжигающим всё на своём пути.
— Я хотел тебе предложить. Только если ты захочешь. — Лейтен почему-то смотрел в стену. — Если не захочешь, ничего страшного.
— Ты… может, ты бы хотел ночевать в одной спальне? — Лейтен посмотрел на него искоса, чуть болезненно искривив брови. — Просто спать вместе, ничего такого.
Руат облизнул губы. В голове зашумело — море приливом облизывает берег, вороша песок и камни. Щекам стало горячо. От одной мысли, что они будут лежать рядом, у Руата сладко помутилось перед глазами. На такое точно никто не мог претендовать — ни Арлейн, ни Илиэль, ни кто-либо вообще.
— Прежде чем ты возмутишься, я объясню — иногда ты так тихо спишь в своей комнате, что я боюсь, что ты куда-то пропал, а я не уследил. А если ты будешь спать рядом, я всё пойму сразу.
— Значит, это такая предосторожность, — уточнил Руат. — Никаких других поводов?
— Не дразните меня, Ваше Высочество. — Лейтен покачал головой. — Иначе перед сном я вас не поцелую.
Глупый, зачем ты меня целуешь вообще, если не любишь, подумал Руат. Это же всё равно, что чудовище подкармливать собой, отрезая кусочки плоти. Рано или поздно чудовище захочет больше. Ему нужно будет больше.
— Так что? — Лейтен улыбнулся — немного лукаво, немного устало. — Что скажешь?
— Я согласен, — ответил Руат. — Но мне нужно подумать насчёт поцелуя перед сном.
— Считаю, что количество поцелуев нужно увеличить.
— Что за жадность. — Лейтен рассмеялся.
Да, это была она. Лейтен не представлял, сколько жадности Руат в себе успел обнаружить. Бездонной, бесконечной, никогда не способной насытиться.
Руат как будто променял одно безумие на другое. Он не думал о магии крови, о карминово-красной пелене перед глазами, не вспоминал о сладостной истоме, в которой заходится сердце, когда умирающий вскрикивает в последний раз. Благое намерение — спасти мальчика от убийств и кошмаров. Но привело оно не к благим результатам. Руат не думал о магии крови, но думал о холодных глазах — сталь грозовых туч, о тёмных волосах — шёлк, который он держал в руках, бархатный голос — слова, которые им произносились, всегда ранили.
Беги, — должен был сказать Руат. — Беги от меня, беги так далеко, чтобы я не нашёл.
Беги быстро, не оглядывайся назад, найди место, где можно спрятаться.
Лейтен хотел спасти его — остановить, не дать больше убивать. И у него получилось. Благородная жертва, о которой никто и никогда не узнает. Бережёт эту семью, всех этих эльфов, закостеневших в традициях, притворщиков, лжецов, предателей. Бережёт всех, но только не себя.
Но Руат ничего не сказал. Пока он был спокоен, пока Лейтен мог его утешить — всё было в порядке.
Этой ночью он засыпал почти счастливым — робко ютясь в кровати рядом с Лейтеном и чувствуя запах мяты.