«Современное искусство начинается с вопроса «зачем»»— интервью с искусствоведом и критиком Юлией Тихомировой
Героиня нового материала - Юлия Тихомирова - историк искусства, художественный критик. В 2024-м окончила отделение истории искусств исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, где в настоящее время продолжает обучение в магистратуре. Постоянный автор изданий «Артгид», «Диалог искусств», «Художественный журнал», «Деньги в искусство», Black Square. Вошла в шорт-лист премии Анатолия Зверева для искусствоведов и критиков «Взгляд. Интерпретация. Позиция» в 2024 году.
— Для начала расскажите о себе. Где вы учились? Я так понимаю, это отделение истории искусства в МГУ?
— Да, всё верно. Причём не в прошедшем, а в настоящем времени: я до сих пор учусь в МГУ на историческом факультете, на отделении истории искусства, и сейчас планирую поступать в аспирантуру. Это моё единственное образование — от бакалавриата до магистратуры, всё в МГУ, на истфаке, на истории искусства. Если уточнять, то это кафедра истории отечественного искусства. Арт-критике специально я нигде не училась, но мой научный руководитель — Сергей Хачатуров— сам арт-критик с 1990-х годов, и он дал мне очень многое, в том числе в этой сфере. Поэтому можно сказать, что моё искусствоведческое и критическое образование — это единый и неделимый процесс.
— А можете подробнее рассказать о ваших исследованиях? Вы ведь планируете диссертацию?
— Да. Моё исследование, на первый взгляд, далеко от современного искусства, но это не совсем так. Я занимаюсь XVIII – XIX веком — это Новое время, можно сказать начало современности. Основная задача моего исследования — показать, что логические и методологические принципы искусства XVIII века могут быть вполне современными. Например, концептуальное искусство. В самом простом определении — это искусство рефлексирующее, критически осмысляющее само себя: свой контекст, институциональную среду, место в системе ценностей и миропонимания современного ему человека. Короче говоря, это метакомментарий. Я занимаюсь тем, что можно назвать «метаживописью» (или meta-painting — калька с английского, в русском языке термин пока не устоялся). Мне интересны произведения, которые рефлексируют роль искусства в культуре. По сути, это тот же принцип, что и в концептуализме, но в более раннюю эпоху и в других медиумах. Конечно концептуальное искусство справедливо связано с XX веком, с такими именами как Дюшан, Кошут и многие другие, но сама интенция критически осмыслять искусство в рамках пластического произведения. Интересны еще отдельные чисто пластические как раз идеи, бытовавшие в Новое время на уровне текста. Например в записях братьев Гонкуров есть ироничное замечание: мол, скоро художники будут изображать доску объявлений на фоне голубого неба. Это ведь почти описание работ Эрика Булатова. То есть образ уже существовал в воображении человека Нового времени. И вот меня как раз интересует такая методологическая и интеллектуальная континуальность.
— Вы работаете с отечественным материалом?
— Да, и это особенно интересно. В западноевропейском искусстве метаживопись уже исследована — например, у Виктора Стоикиты (его книга "Self-Image"). Обычно метаживопись изучают на материале фламандского искусства XVII века, итальянское попадает в фокус внимание, английский XVIII век... При этом существует стереотип, что русское искусство XVII–XIX веков вторично и менее качественно. Я считаю это абсолютно неверным. Оно очень самобытно и иногда даже более нестандартно, чем западноевропейское. Например, жанр «кабинетов любителей искусства» — интерьерная живопись с изображением комнат, увешанных картинами. В Европе это развитая традиция, а в России — единичные примеры. Но именно это даёт возможность увидеть иной подход. То же касается «обманок» (trompe-l'œil). Мне важно рассматривать российское искусство в европейском контексте, особенно после Петра I, но при этом учитывать его специфику и изучать как благодаря дистанции “нормативные” образцы иконографические и жанровые деформируются.
— Интересно. У нас на курсе говорили, что сцены античной истории были непонятны русскому зрителю, в картинах часто случались анахронизмы, например, «Владимир и Рогнеда».
— Это специфика “большой исторической картины” вообще, нормальная история для академической живопись. Работу о которой вы говорится написал Антон Лосенко, его, как и в целом искусство XVIII века, нужно буквально «читать»: цвет, поза, жест — всё имеет значение. Это связано с театром, с риторикой жестов. Все четко и партикулярно заверено, обозначено и выверено. Собственно как раз в античных одеждах появлялись герои отечественной истории. Ну и история и мифология античная была как раз образованному зрителю ясна. Отдельные мифологические сцены вошли даже в свод “Эмблематов и символов”.
— То есть за простотой стоит сложный контекст?
— Да. И, как ни странно, старое искусство понимать сложнее, чем современное. Человек приходит в музей и думает, что всё понял, потому что «видит женщину». Но это может быть аллегория, символ. Без знания эмблематики XVIII век не понять. Большинство зрителей этого не осознаёт. При этом интересны произведения, которые «работают» в разных эпохах. Ролан Барт уже давно написал: «автор умер» – настала пора со-творчества, интерпретации. Хороший интерпретатор видит в художнике собеседника, а не тщеславный художник в интерпретаторе – со-творца. Искусство — это открытая система интерпретаций. При этом когда занимаешься наукой понимаешь, что знание контекста создания работы – это базовое уважение к искусству и художнику. Интерпретатор тоже не должен “перетягивать одеяло на себя”, филигранная интерпретация возможна только при наличии эрудиции и способности вчувствоваться в контекст. Так что баланс, баланс.
— Наверное, мы вообще плохо понимаем прошлое?
— Да, потому что мы даже видим иначе. Прям буквально. Например, развеска картин в том же XVIII веке была другой — шпалерной или ковровой. Это полностью меняет восприятие. Современная музейная экспозиция создаёт иллюзию «чистоты», которой раньше не было. Шпалерная развеска полностью меняет взгляд. Если вы были в кабинете мод и граций в Петергофе, вы понимаете, что это совершенно не то же самое, что экспозиция в Третьяковской галерее – а художник-то, Пьетро Ротари, один. В Петергофе это воспринимается как тотальная инсталляция — почти современная, с сильным эмоциональным эффектом. А люди раньше видели это именно так: без «воздуха» между работами, без музейной дистанции. Это очень важно — понимать, как именно зритель это воспринимал.
— Как вы пришли к современному искусству?
— Все было наоборот: я пришла к старому искусству через современное. Изначально я хотела заниматься концептуализмом, XX веком. Но мой научный руководитель Сергей ВалерьевичХачатуров предложил тему связанную с XVIII и XIX веком. Я согласилась, потому что хотела работать с ним. И только в процессе я полюбила этот период. Чего лукавить: в детстве меня больше впечатлил Tate Modern, чем классические музеи вроде Прадо или Национальной портретной галереи. Но со временем я втянулась и теперь не могу представить свою жизнь без “старого искусства”. Счастлива, что согласилась тогда на непривычную для себя тему. Думаю, это был один из самых главных выборов в моей жизни.
— Расскажите о Ваших первых критических опытах.
— Я хотела быть арт-критиком примерно с 15 лет. После статьи Бориса Гройса о московском концептуализме. Первая публикация была в 17 лет — на Colta.ru. Это была большая удача – легендарное издание. Редактор Надежда Плунгян очень меня поддержала и многому научила. Первая статья была о выставке «Уют и разум» в Музее Москвы. Я просто написала текст и отправила его — и всё закрутилось.Потом были «Диалог искусств», «Художественный журнал», «Артгид»…
— Что нужно сегодня студенту, чтобы стать критиком?
— Да если уж честно, ничего невозможного или даже невообразимо сложного: конкуренция небольшая, но важны эрудиция и умение писать одновременно быстро и качественно. Причем второе из этих двух качеств будто бы более редкое, есть много очень умных и талантливых людей, но им тяжело быстро и регулярно выдавать тексты по новым темам. Вообще на мой взгляд главное — писать интересно, с чувством и жаждой. Критика — это свободный жанр. Можно экспериментировать, шутить, нарушать правила, критический текст не должен выглядеть как школьное сочинение. Здесь можно экспериментировать, писать нестандартно, создавать почти художественные тексты. Это пространство свободы. В академическом тексте вы не можете позволить себе многое, а в арт-критике — можете. Главное — не превращать текст в пересказ пресс-релиза, критика — это же мнение. И важно понимать: писать придётся много и регулярно. Сейчас я пишу в среднем два текста в неделю, причём не всегда на темы, которые выбираю сама. Нужно уметь писать быстро и в срок. Иногда приходится писать о том, в чём вы не разбирались заранее. Например, моя первая статья в «Коммерсанте» была о фэшн-фотографе, и у меня был один день на подготовку, поэтому излишний перфекционизм здесь только помешает.
— Широкая культурная база: литература, музыка, искусство. Важно наблюдение. Например, я стараюсь каждый день замечать что-то новое в привычных местах.
— Хочу писать долго и хорошо. Сейчас ориентир — тексты Михаила Алленова о Викторе Пивоварове. Параллельно — статьи, лекции, диссертация. А вообще я хочу через 30 лет все ещё быть активно пишущим критиком — вот такая цель.
— Когда и как вы начали читать лекции?
— Примерно с 17 лет, а сейчас читаю регулярно. Я не пишу текст лекции полностью — работаю по презентации, импровизирую.
— Были ли запоминающиеся вопросы?
— Иногда бывают курьёзы. Например, на лекции о шпалерной развеске меня спросили: «Можно ли сделать много перформансов в одном помещении?» Можно всё. Можно и медведя научить курить. Вопрос — зачем.
— Что посоветует почитать интересующимся критикой?
— Михаил Алленов — книга о Викторе Пивоварове. Это “Длинные-длинные семь разговоров сентиментального путешественника, окрест длинной-длинной руки Виктора Пивоварова”. Она только что вышла, я сама её не до конца прочитала, но это филигранный стиль Алленова. Алленов и Пивоваров друг другу очень подходят на самом деле. Это образец высочайшего письма, великолепного письма, просто роскошного и очень тонкого и умного искусствоведческого тонкачества. Послесловие к «Прекрасной эпохе» Андрея Ковалёва люблю. Там, наверное, для тех, кто вообще впервые сталкивается с арт-миром, не будет понятно ничего, но это хороший стимул для того, чтобы начать изучать. Текст очень болезненный, грустный, сложный, но важный, очень важный. И еще текст Валентина Дьяконова про Кирилла Савельева в “Рихтере”, многие тексты Сергея Хачатурова.