Я чувствую как они думают обо мне

Сгинул в море твой бедный кораблик, Но один ты не сдался судьбе! Так пускай же по капле, по капле Жизни силы вернутся к тебе...

Будет первая капля силою, Будет радость капли второй. Не должны умирать красивые, Не должны умирать храбрые, Не должны, не должны, Не должны умирать!

Бьется море о черные камни, Трудно людям в неравной борьбе… Но, я верю, по капле, по капле Жизнь и силы вернутся к тебе!

Будет первая капля силою, Будет радость каплей второй… Не должны умирать красивые! Не должны умирать храбрые! Не должны… не должны… Не должны умирать!

Наверное нужно быть быть максимально сумасбродной, самовлюбленной с налетом аутизма, что бы вынести такое утверждение в заголовок. Но как есть.

Удивительно, насколько иронична судьба. Можно сколько угодно верить и не верить в предначертанность. Если уж не раскидываться такими громоздкими речами, как «рок», «бутерброд», «Бог», то хотя бы попробую закрасить это своим любимым понятием «бессознательное».

Пишу этот текст без весомой редактуры и максимально эмоционально быстро, дабы не слиться или — как рассудок — не раствориться морской пеной.

И ведь такое привычное вашему автору (хочется верить, что уже и вам, дорогие мои читатели) долгое, поэтическое вступление здесь не для того, чтобы оттенить главный смысл и посыл. Это данность, в которой я живу с пяти лет. И я не знаю, но возможно, она была всегда мне предначертана.

Когда мини Дарья посмотрела «Русалочку» 1968 года, ей было около пяти. Помню, как влюбилась в эти рисованные волны, длинные косы, красно-зубастую ведьму и темные глаза принца. Я влюбилась в самоотверженность маленькой принцессы с рыбьим хвостом. В её искренность и удивительную ранимость, за которыми таилась безусловная сила человеческого духа.

Я знаю, что каждый мужчина, с чьей жизнью я соприкасалась, думает обо мне.
Я это чувствую кожей. Своим скрытым рыбьим хвостом.
Я чувствую горечь и сожаление о потере. Чувствую всё даже на расстоянии тысячи километров.

И это не было моим пожеланием на эту жизнь. Это вообще не то, что загадываешь как суперспособность, задувая свечи на день рождения. Уж лучше бы в таком случае стрелять паутиной, как Питер Паркер, или вот эту крутую ачивку Бэтмена — деньги.

И я не могу от этого избавиться.

Эта немая связь — моя персональная анатомия. Мужчины приходят ко мне разбитыми кораблями, сокрушенными штормами своей внутренней незрелости или старых травм. Я омываю их раны, я баюкаю их, как баюкала бы мать, давая то абсолютное, тотальное понимание, которого им никогда и нигде не додали. Я буквально возвращаю им жизнь по капле, как в той старой песне из детского мультфильма. И тут не имеет значения время, проведенное вместе. Это может быть и пять лет, и два дня. Я хорошо осведомлена, что добавляю в целительную воду кубка, который протягиваю. Это не слияние в прямом или созависимом смысле. Моя идентичность не стирается в ноль в контакте, и пару глотков живительной воды всегда остаются самой хозяйке. Я не становлюсь никому матерью в привычном смысле и понятии, но, пожалуй, на этом свете не придумали сравнения лучше, чтобы отобразить любовь и принятие.

Да и потом, принцы всегда уходят.
Кого-то забирает болезнь. Кто-то отплывает к своим сухопутным принцессам, к понятным земным сценариям, где не нужно нырять на глубину, где можно просто ходить по твердой земле. Они думают, что нашли там то же самое, или просто путаются в дейтинг-приложениях, городах и лицах — это не важно. Важно то, что происходит потом.

Потом они начинают бегать по палубе своего нового благополучия, всматриваться в горизонт и искать ту, что по-настоящему спасла их. А я безмолвно наблюдаю за этим чувственным штормом из своей глубины. Русалочка не может заговорить. Я не могу — да и не хочу — писать им: «Привет, я знаю, что ты скучаешь». Но я чувствую. Чувствую каким-то левым боком, кожей, скрытым рыбьим хвостом, как на расстоянии тысяч километров их накрывает волна сожаления. Сожаления о нашей «не-встрече». О том «долго и счастливо», которое они променяли на удобную и знакомую ракушку.

Редко, но иногда я тоже скучаю. Я долго скучаю. Ведь мне не нужно пять часов или пять лет, чтобы привязаться к человеку. Мне нужно (иногда это называют neurodar) ощущение узнавания — как будто вы наконец заговорили на одном редком языке, без необходимости что-то объяснять и адаптироваться.

Это же редкость. Не правда ли?

Поэтому и чувство утраты такое сильное и настоящее.

Царевичи отплывают, но их бессознательное остается привязанным к моему берегу. Я чувствую, как они мечутся, как мысленно возвращаются ко мне в моменты кризисов и даже радости. Как они жалеют, что не удержали, испугались, недооценили. Это не моя фантазия — это радар, который работает без перебоев с моих пяти лет.

Повторюсь: если бы тогда, после просмотра советского шедевра, появился Якубович и предложил бы взглянуть в черный ящик взамен этого, я бы, не сомневаясь ни на секунду, посмотрела бы в глаза бездны. То есть в коробку :)

Эти талантливые, умные юноши ничего не делают. Это напоминает выстрел в ногу, а потом контрольный во вторую. Такое понятное и вязкое чувство дежавю. Собственноручно возведенная клетка. А я? А что я... Даже если бы у меня были ключи, нельзя вызволить того, кто добровольно закрыл себя сам. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Ведь каждый раз, открывая эту клетку и свое сердце — ведь по-другому ее нельзя открыть — принцы обливают мою рыбью чешую кипятком, от чего я остаюсь совершенно нагой, другой девушкой. Абсолютно уязвимой и ошпаренной.

Так делал психопатичный отец Тритон, не способный взять и давать тепло. Так сделал ты, Артём. Просто много лет назад навсегда переписав мою книгу доверия, мою сказку... Нет, я тебя не люблю. Я уже влюбилась в другого. Если бы можно было бы этим управлять. Теперь снова проживаю неслучившееся. Наверное, он такой же трус, как и ты... Я не знаю. Да и это так же не важно, и рано или поздно смоется волнами реальности. Хотя пока что я скучаю по нему. Должна скоро перестать, но пока скучаю.
Опыт с тобой научил меня, что все должно обязательно пройти.
А ведь я по-прежнему очень хочу доверять, я умею это делать, уф, но как же каждый раз...

В общем, это точно не убивает меня. Хотя раньше мне и очень хотелось обратного. Да и нельзя убить ту, что давно научилась растворяться в морской пене после налета на рифы.
Рыбья голова, в конце концов за такие навыки было отдано столько денег! :D
Это все как-то не мешает моей привычной рутине: я продолжаю гранить свои скульптуры, омывать берега, встречаться с другими морями и океанами.

Но вот каждый раз, когда чужая тоска долетает до меня соленым бризом, я погружаюсь в это привычное, древнее чувство глубокой потери. Да. Пожалуй, огромного, бесконечного, как сам океан, сожаления.

Ваша "люд искусства" с тонкой рыбьей кожей, называет это глубоким сценарием, великим мифом, в котором я продолжаю свою вечную работу — быть морем.

Свободным и бескрайним 🌊