«Секс-мазок.О связи сексуальности и творчества»
Тема, победившая в голосовании ✔️
Поэтому мчимся в прелюдию пояснений на всех парусах.
Можно ли определить, любит ли художник секс, его половую конституцию, и только посмотрев на его работы?
Антидепрессанты как выключатель
Недавний опыт автора канала с антидепрессантами чуть не вверг вашу визави в пучину Sorrows after the sorrowful.
Выяснилось, что минимальная доза сертралина — того самого, который так судорожно вожделеет изнасилованная психика, — врубает весь спектр перечисленных на бело-синенькой упаковке побочек и вырубает все чувства разом.
Привыкание похоже на кадры из «Реквиема по мечте», когда болеющий сидит, обнявши колени, шатаясь в четырёх стенах, а из радостей — заветная тишина в голове.
Но так ли она необходима?
Это были самые странные две недели в чувственном плане за всю мою жизнь.
Хотя точнее было бы сказать — две недели без каких-либо чувств.
Голоса в голове, бесконечная мыслительная жвачка — как будто кто-то просто вырубил выключатель в комнате.
А вместе с ними — анализ и умение формулировать слова в предложения.
Я с трудом могла читать больше пяти строчек — буквы скакали и плавились, как при дислексии.
Писать было невозможно — я забывала банальные и простые слова.
А глобальная тишина сделала всё настолько мёртвым и бездушным, что я невольно задалась почти что гамлетовским вопросом:
«Чувствовать кожей всё — или не чувствовать ничего? Вот в чём вопрос».
Это напоминает, будто ты хочешь кричать в пустом пространстве Морфеуса из «Матрицы», но не можешь: открывая рот, ты издаёшь звуки, но оттуда вылетает… ничто.
Крик от боли ощущений всего и вся сменился сдавленным криком в груди — от пустоты белой комнаты.
Такое своеобразное шило на мыло.
Никотин может сгубить лошадь, а 20–50 мг сертралина, как оказалось, — одного скульптора.
Я ни в коем разе не демонизирую антидепрессанты и не исключаю возможности когда-нибудь снова зайти на эту тропу.
Но, почти следуя словам Джеймса Бонда из «Казино Рояль»:
«Прошлый прикуп меня чуть не убил».
Золофт чуть не убил автора статьи, а должен был стать верным товарищем.
Флеш-роялем, а не разномастными 2 и 7.
Держу пари, что, читая это, вы задаётесь вопросом:
«При чём здесь антидепрессанты и заявленная тема?»
При том, что сексуальное влечение — то самое величественное либидо — потухло во мне так же молниеносно, как зажжённая спичка на ветру, как только я проглотила половину таблетки.
Первый раз за много лет я проснулась утром с мыслью, что не хочу.
Никакого.
Оказывается, именно в невидимом токе между телом и сознанием живёт то, что мы называем искусством: этот жар, этот тайный электрический зуд, благодаря которому линии ложатся на холст, а мысль сворачивается в нестандартную метафору.
Я подумала: то есть вот что чувствуют девочки и мальчики, которые совсем не хотят телесности.
И взвыла в кресле у своего терапевта о том, что если это дивный новый мир, у меня на него только цветаевский ответ — отказ.
Но я хотела этого мира, желала.
Ведь мой почти вечный «хочу», помноженный на чёртовы моральные принципы, часто сводил с ума.
Так как же обстояли дела у коллег по цеху сквозь века?
Let’s check the vibe ✔️
Фанат Дарвина и отец психоанализа, дед Фрейд, наш dear friend, утверждал, что либидо — не столько желание тела, сколько энергия самой жизни.
Она разлита в нас, как ток в проводах. (Правда, похоже на описание оргазма?)
Когда эта энергия свободно течёт — мы чувствуем, пишем, лепим, любим, ошибаемся.
Когда её глушат — мы становимся, возможно, точными, но пустыми, как музейные слепки с оригиналов.
Грубо я бы выделила два вида творцов:
«Горящих» и «тлеющих».
Горящие
Микеланджело де Караваджо (1571–1610)
Великий художник эпохи барокко и основатель реализма, хоть и был назван в честь архангела Михаила —
одного из высших ангелов, вождя небесного воинства, борца против зла.
На первый взгляд заранее обзавёлся классным резюме на вход в рай.
Но подождите: его биография больше подходит к дословному переводу «Кто, как Бог?», потому что Караваджо буквально своим житием доказывал, что Бог здесь один. И это он.
И как будто бы тот факт, что папа Римский Павел V объявил его вне закона, лишний раз вонзает символичный гвоздь «непослушника», клеймя Караваджо одним из самых отпетых творцов своего времени.
Версия историков, кстати, гласит: знаменитое убийство произошло из-за оскорбления женщины, которой Караваджо покровительствовал.
Слушайте, ну тут, может, и не грешно было надавать тумаков.
(Наш герой, правда, переборщил — оппонент умер.)
Сам он был судим более десяти раз за нападения и вооружённые конфликты — этакий Люберецкий Мики Разборщик с жизнью как на пороховой бочке.
Большую часть жизни он провёл в бегах:
— от миланской полиции,
— от римской полиции,
— от мальтийских рыцарей, которых он тоже умудрился оскорбить.
Наверное, показал им свою кисть. Хм…
Эта постоянная жизнь в состоянии «выживания» — чистая энергия горения.
Со своей скоростью работы он писал картины буквально за несколько дней.
А что это, как не тотальное подгорание пятой точки у мастера?
Зверское напряжение света и тени — тенебризм.
Караваджо изобрёл язык, который будто отражает все его перипетии: абсолютная сексуальная энергия, даже если сюжет полностью христианский.
Даже нет — тем более если он христианский!
Молодого папу Соррентино знаете? Он придумал.
Тут у нас:
— резкие контрасты,
— свет — удар в поддых,
— тень — провал в бездну.
И обратите внимание: она не полностью чёрная.
У настоящего маэстро чёрный — это многосоставной ядерный реактор, включающий синий, коричневый, красный.
Свет в картинах не падает, плавно разливаясь по лицам героев, а буквально врывается, как прожектор на сцену.
Или как Олег Табаков в образе миссис Эндрю в кадр «Мэри Поппинс».
Полный поппинс у Караваджо выражается в экстремальной телесности.
Он писал тела так, будто их можно схватить за пятку или пятую.
А все его святые лишены какой-либо идеализации.
Слишком живые. Слишком человечные.
Например:
«Положение во гроб» — тела тяжёлые, почти мокрые.
«Мученичество святого Матфея» — кипящее движение и паника.
Никакой спокойной символики — только выброс жизненной силы.
Гоген и чистое либидо цвета
Здесь у нас товарищ с не менее причудливой биографией, которую не осудил бы только ленивый. И автор, будучи миролюбивой, всё равно прописала бы ему люлей, аки задира Караваджо своим обидчикам.
Гоген начал писать картины по-серьёзке только после тридцати пяти.
До этого:
— успешный биржевой маклер,
— жена, пятеро детей,
— обеспеченная жизнь.
Этакий Саркози — всё на мази снаружи, на самом деле оказался Эпштейном Франкенштейном. Ведь помимо таланта, который открылся у него при переезде на остров Мартиника в Карибском море, его античеловеческое расплескалось уже на Таити.
Ведь тайки точно были не в курсе, что в европейской части света на брак с девочкой тринадцати лет уже смотрели косо и с подозрением.
Поэтому до того, как Гоген умер от сердечного приступа, спровоцированного, вероятно, инъекцией морфия, он создавал новый цвет, обложившись таитянскими наложницами для вдохновения и пущего воображения.
А оно, как известно, подарило нам крупные пятна женских тел и разнообразные заросли островного бытия. Полный леголайз и никакого контралайза.
При «диагностировании» данного творца мы не можем опираться на прерывистость линий, даже толком на сюжет, но можем окунуться в цвет.
Представьте, что вы не знаете о Гогене того факта, что он житейский авантюрист с логическим мышлением, бросивший всё, включая свою семью, и укативший на юга.
Как тогда будем смотреть?
Для начала нам поможет насыщенность палитры.
Картины Гогена будто светятся изнутри.
Цвет у него — вспышка, молниеносный импульс.
Трава-мурава и земля в иллюминаторе видна…
Он использует цвет как чистую энергию.
Только сравните:
— Моне пишет воздух.
— Ван Гог пишет эмоцию происходящего.
— Гоген пишет свой же темперамент — жар и кровь — через большие цветовые пятна.
(Кстати, предыдущие товарищи тоже те ещё, ай-яй-яй и асисяй.)
Гогеновские жёлтые, красные, пурпурные — раскалённые, почти неоновые, дающие пощёчину. Таких оттенков технологи по производству красок просто не могли тогда воспроизвести, а Гоген смог.
А ещё тут у нас полный бунт композиции.
Он умышленно разрушает перспективу, делает фигуры плоскими — как бы жестикулируя радикальным отрицанием «правил». Показывая нам фигу или голые ягодицы таитянки — тут уж какая метафора вам больше нравится.
Похожее породил Дега в своих балеринах. Не исключено, что, как и на последнего, на композиционные искажения Гогена повлияла во всю набравшая популярность парижская фотография.
Этот художник не писал святых на разрыв.
Его «Святость» — это растаманская обыденность. Доза лености происходящего, введённая цветным пятном в мировую историю.
Всё-таки вечный праздник бытия, цветы, жара, кальвадос и женщины — и не такое сделают с вашим творчеством.
У Гогена это отпечаталось в:
— чувственных телах,
— (напряжённой) лени,
— скрытом эротизме,
— неприкрытом эротизме,
— эротичны были даже фрукты,
— много сдержанного жара — затаенной агрессии.
Просто у Гогена была ежедневная сублимация, поэтому все как будто бы после соития: мирно стоят, лежат, местами выходят за край полотен.
Это не выверенная эротика в европейском смысле конца XIX — начала XX века.
Это эрос как витальная сила, первобытная и неудержимая.
Остров, хижины, близость к земле — думаю вы уже поняли.
Гоген писал женщин так, будто писал энергию самой природы.
Он проводил жизнь в поисках «дикого», абсолютно «доевропейского». Этакий архетип «пылающей души», ищущей источник огня.
Он всё время как будто хотел вернуться к началу мира — к исконному свету, который ещё не разделился на добро и зло, красоту и уродство, правильность и неправильность.
Отсюда и понятие «чистоты цвета» в его полотнах, дающее, на первый взгляд, ясное и понятное восприятие зрителю:
«Оранжевый — оранжевый».
«Цветы — цветы».
«Тайка — тайка».
Уф, нет. Показалось.
Так, не отвлекаемся.
Согласитесь, очень удобно смотреть так тем людям, которые любят всё рационализировать. Товарищи мужчины — этот камень не только в ваш огород ;)
А пока мы рационализируем творчество Поля, он незаметно влияет на нас изнутри.
Гоген больше ста лет назад искал место, где есть возможность не подавлять свои животные желания. И, судя по картинам — нашёл.
Буквально произведя архетипический возврат к тёплой матке мира.
Воистину дарвиновское аллилуйя!
Тлеют, но не робеют перед работой
Эдвард Хоппер (Edward Hopper, 1882–1967)
Дарья, скажи честно, с чего ты решила, что Хоппер обладал низкой или средней половой конституцией, супротив того же Гогена? В разрезе истории искусств было бы некорректно сравнивать этих двоих в силу разности жанров, направления и времени, но всё-таки, следуя твоей теории: и пятна такие же, и композиция спокойная. С чего ты взяла, что Эдвард часто скучал по вечерам?
Давайте без «давайте» и пойдём не от биографии.
С этим творцом дела обстояли так: ДВ, на празднике в честь ВДВ, сначала увидела его произведения, сделала предположение, а потом пошла смотреть, что у него под биографической одеждой.
Первое, за что зацепились мои глаза, — эффект «выкрашенной картины». Знаете, как те раскраски по номерам: жёлтый — 7, красный — 5, синий — 17. Дальше красить не буду. Устал.
Очень мало эксперимента в композиции и вольности линии.
Под экспериментом я подразумеваю ноу-хау-нихау.
Ладно, не каждый художник — гений, а следовательно новатор, и это не значит, что его желание телесных утех невелико.
(А вы думаете, почему автору статьи нравятся изобретатели, новаторы и сумасшедшие первооткрыватели по типу Магеллана или романтичного Дон Кихота? В-не виндетта, В-витальность, знаете ли.)
Под вольностью линий я подразумеваю «шероховатости», которые придают некоторую живость полотну. Такие, например, мы часто встречаем у Ван Гога.
Магия спокойствия и тлена окутывает не только сюжетную составляющую картин американца, но и всю конструкцию произведений.
Представляете, какой был скучный любовник Саврасов со своими «Грачами, которые прилетели и всё никак не улетят»? Кстати, за такое предположение автору статьи влепили двойку в Академии художеств. Но это уже другая картина и история.
Давайте сравним Хоппера с тем, кто поближе к телу, — с его современником, таким же реалистом, Бентоном Томасом Хартом.
У Харта нет прерывистых линий, достаточно понятные и чёткие переходы цветов, но, так или иначе, яркий сексуальный темперамент выдаёт динамика происходящего практически в каждом его полотне.
Посмотрите: всё и вся буквально кружится в ритме и куда-то отлетает. Странно, что без самого автора, потому что, когда я смотрю на его полотна, мне фантазируется, что Томас закончил свою жизнь где-то на рейве.
Тем временем Хоппер дарит нам момент созерцания, спокойствия и статичности. Если вы искали ощущение душевного уединения и того идущего к реке, который таки дочапал до водной глади, — вам нужен Эдвард.
Зная всё это, теперь ищем подтверждение в биографии автора.
В юношестве Хоппер изучал иллюстрацию, а человеку с высокой сексуальной активностью часто очень тесно в рамках книжного формата A5. Душа, а порой и эгоцентризм у нас всегда требуют полёта: что бы гулять — так гулять, малевать — так малевать стопятьсот лет.
Современники Хоппера описывали его как замкнутого и стеснительного. Конечно, это не приравнивается к отсутствию внутреннего горения у автора, но ту же камерность, отчуждение и изолированность мы видим и в его картинах. А извините, кто нарисовал?! Человек с другими руками, темпераментом и интеллектом?
Хоппер формировался через своего учителя Моне и свои поездки в Европу. И несмотря на то, что главная задача реализма (к коим Хоппера относят) в живописи — это дословное изображение момента, художник, конечно, делает это через свою призму. А сюда ладненько попадает цитата Хоппера о его работе:
«Когда я рисую, моя цель состоит в том, чтобы очень точно перенести на полотно мои самые сокровенные впечатления природы».
То есть перед нами не что иное, как собственный либидозный посыл автора.
— камерность,
— паузу,
— одиночные фигуры,
— отсутствие взрыва,
— «междучувственные» состояния,
— мазок сдержанный,
— свет ровный,
— композиция статична,
— эмоция удержана.
Главные герои Хоппера — это здания и пространство. Очень статичные персонажи, но приобретающие жизнь на его полотнах с помощью технических приёмов: освещения, цвета, небольших наклонов формы. Люди часто — лишь дополнение к антуражу.
Отсюда мы можем сделать предположение, что человеки как таковые не слишком заботили Эдварда. Свою живительную энергию он черпал из созерцания и спокойствия — в противовес и контраст его огненным ссорам и недопониманию в браке.
Так же у нас есть один засланный казачок. 😎
На самом деле их много (особенно сегодня, с сидячим образом жизни), но самый знаменитый — Сальвадор Дали. По праву забирает приз главного дрочмейстера. Этакий бонус эротизма в искусстве.
Проблема в том, что, разбирая его, я не могу отделить и забыть не скрываемую им самим информацию о его эректильной дисфункции, о сперме, отправленной в письме авторитарному отцу, о нестандартных отношениях с Галлой. Но на что я бы обратила внимание, анализируя его полотна:
и это тот случай когда тяга к гигантизму ходят рука об руку с ювелирностью и детализацией.
Я бы выдала ему талончик экстравагантности и девиации из-за невозможности воплотить всё своё плотское буйство в жизнь и отпустила с миром. Ну не было у человека в юношестве возможности отстроить красную комнату наподобие «Пятидесяти оттенков серого» или просто по-человечески погулять с девочкой под ручку.
Вот он и буйствовал в оргиях, вечеринках наподобие Пи Диди (любил наблюдать, но не участвовать) и изливал всё, что мы теперь видим, на холст.
Такие платформы, как OnlyFans или webcam, делают на таких Сальвадорах сегодня кассу. Любителей смотреть и не мочь было с лихвой во все века, а с нынешним обилием пластика и страхом живого общения нет ничего необычного в том, что такого рода «иллюзия контакта» в топе.
В конечном итоге это наш выбор — созерцать или не созерцать: моделей или Дали в дали.
Да и столовые приборы он всё-таки придумал классные, и чупа-чупс ничего такой 😉 Тоже про что-то сосательное и оральную детскую фиксацию. Но оставим здесь усача в покое.
Экспрессия в творчестве может и не редуцироваться к гормональным всплескам; её биологические корни — сложная сеть (дофаминовые пути, гормональный фон, генетика), а «психическая чувствительность» и способность к сублимации — ключевые посредники между телом и искусством.
Но мы точно можем начать иначе всматриваться в полотна, если начнём видеть взаимосвязь в исполнении, технике и биографии. Не зря выше проведён пример с Дали, у которого на холсте изобретённо буквально ВСЁ и в сплошной динамике, но на грани с сумасшествием, и здесь мы понимаем, что эта грань происходит из его физической неспособности, помноженной на переизбыток сексуальной энергии.
А «Символическое либидо» может и не быть совсем метафорой, а вполне психобиологически обоснованным понятием: энергия, сублимированная и трансформированная, всегда остаётся главной основой творчества.
Художники с низким либидо вовсе не лишены «энергии творчества» — просто она другая. Они черпают её из иных настроек. Да, их техника будет содержать в себе меньше экспрессии, но это не символ отсутствия глубины.
Поэтому можно ли в итоге, смотря на полотно, понять, в ком больше тления, а в ком огня?
Ориентируйтесь на прерывистость линий, нажим, яркость, на композицию, экспрессию, телесность, динамику, сложность цвета. Дерзим в голове, что чем выше чувствительность к новизне и сложности, тем насыщеннее будет визуализация.
Мой краткий роман с фармакологической тишиной показал простую вещь:
когда ток между телом и сознанием обрывается — искусство глохнет первым. 🤷♀️ Не потому что исчезает техника, а потому что уходит желание говорить с миром.
Так что, возможно, вопрос не в том, сколько в нас секса, а в том, насколько мы вообще способны чувствовать!
А остальное — уже стиль, темперамент и выбранный способ горения.
В конечном счете во все времена всех творцов, тлеющих или фениксов объединяло одно:
«Гори но не сжигай иначе скучно жить. гори но не сжигай, гори что бы светить!»
