Почему красота равна безопасности?
С тем же лицом, что на фотографии, я сменила сухие страницы векового Макиавелли на аудиокнигу более молодого франкофила Познера. Нелогично? А мне кажется — очень.
В «Их Италии» размеренный и слегка отстранённый голос Владимира Владимировича изрёк следующую мысль:
«…и я понял, что люди, выросшие среди безликих, одинаковых зданий, становятся почему-то другими. А тот, кто родился и вырос среди красоты — узких мощёных улиц, уникальных фасадов, гармонии архитектуры и человечности пространства, — становится человеком с другим чувством прекрасного. Это качество, по моему наблюдению, не исчезает и не утрачивается, оно формирует внутреннюю структуру человека и, если такое происходит в целой культуре, влияет на её восприятие мира до глубины души…»
Ведущий программы имени себя рассуждает о том, как пространство, в котором растёт человек, формирует его внутренний мир. Он противопоставляет безликие панельные районы — одинаковые, серые, лишённые индивидуальности — городам вроде Флоренции, где архитектура, улицы и сама среда изначально выстроены вокруг человека. Познер говорит о том, что красота не просто радует глаз: она дисциплинирует, воспитывает, формирует ощущение меры и внутреннего порядка.
Человек, выросший среди красоты, иначе чувствует себя в мире — спокойнее, увереннее, устойчивее. Среда становится невидимой опорой.
Что правда — то правда. Видела как-то «стекающих» по лестнице церкви Святого Лаврентия после кутежа молодых флорентийцев. Кстати, она была построена по проекту Микеланджело. Будучи рьяным трудоголиком и любителем вина, думаю, маэстро не расстроился бы от такой сцепки вековых мраморных ступеней с юношами и девушками из будущего. Так же как архитектор знаменитого фонтана «Нептун» — Бартоломео Амманати — не стал бы подтрунивать над молодёжью, а наверняка ещё при жизни повысил бы уровень воды, чтобы склонившимся, словно антилопы, иссушённым студентам было легче утолить жажду.
Поэтому в этом смысле — определённо да. Флорентийская архитектура послужила хорошей опорой для формирования будущего поколения. Ну или хотя бы костылём с резервуаром, на который можно опереться и уталить жажду.
И именно эта мысль — о красоте как о форме устойчивости — стала для меня ключевой. Потому что речь идёт не о вкусе и не об эстетстве, особенно когда блюёшь в четырёхсотлетний фонтан. Речь идёт о том, как пространство, лица, образы и визуальные коды либо снижают нашу тревогу, либо усиливают её.
Или заставляют накидаться. Но тут уж дети хрущёвских панелек от потомков, выросших в палаццо на Виа-деи-Торнабуони, не сильно разойдутся в разные стороны. Юность как-никак.
Я специально не буду исследовать красоту как путь к эмпатии (да, красивым людям мы больше доверяем — это факт), а также постараюсь не затрагивать другие грани визуального превосходства. Я пробегусь по исторической тонкой лески и, сконцентрировавшись, чтобы с неё не свалиться, дойду до собственного открытия, которое родилось только под конец этого текста. И как был «Женский взгляд» с Оксаной Пушкиной, так будет женский взгляд с Дарьей Непрушкиной.
Поэтому фокусируемся на заголовке, чтобы упасть в бездну на двадцать лет назад.
А вы думали, наша прогулка будет такой же вальяжной, как у господина Познера? Или как тихие посиделки у камина с Оксаной?
Нееет. У Непрушкиной это русские горки. На которых вас не раз будет качать за время прочтения, так что пристегнитесь.
Как-то в художественной школе, я тогда была чуть старше, чем на фото выше, мой одногруппник по рисунку задал вопрос: почему мы считаем молодое лицо красивым, а взрослое — уже не очень? Нужно сказать, что нашей преподавательнице было в районе пятидесяти с хвостиком, но в силу своей художественной лёгкости (читай — социальной оторванности) она отреагировала на это как стрекоза на муравья и не стала закалывать мальца на смерть острым грифелем.
Елена Николаевна Маслова также масляно расписала, что дело в полнокровном ощущении жизни и в розовых наливных щеках, а ещё — в пропорциях. Ведь человеческий мозг устроен так, что ему хочется гармонизировать и привести к единому значению почти всё. Как кубик, от которого мы производим плавное отдаление, становится точкой. Так и обсессивно-компульсивный товарищ нет-нет да и да подойдёт поправить завернувшуюся скатерть, выравнять уголки книжек или подпилит собственный нос, если тот выходит за рамки золотого сечения. Пропорция же!
Спустя уже десять лет, беря частные занятия всё по тому же рисунку у некогда институтского преподавателя, во время изучения строения глазного яблока художник — по совместительству главнокомандующий мастерской и властитель карандаша, которым то и дело можно было отхватить по рукам за неправильную постановку, — заявил: в отличие от всех остальных частей тела глаза у человека почти не растут. Максимум за всю жизнь — до 18 мм, а почти полностью созревают к трём годам.
Поэтому дети кажутся нам такими милыми и трогательными: ощущение лупоглазости создаёт эффект «няш-мяш-беляш». Тут кто-то может вспомнить одну с виду невинную политическую деятельницу…
Художники, например, быстро смекнули этот момент и ввели его в свои работы для пущего эффекта. Врубель нарочито увеличивал глаза своим моделям, тем самым сильнее окуная зрителя в те самые зеркала души. А Маргарет Ульбрих на одной только этой «глазной детали» сделала своё творчество узнаваемым и, учитывая, насколько суровы были пятидесятые к женщинам, чуть окончательно не лишилась авторства из-за мужа, прибравшего его к своим рукам, но в итоге отстояла права на большеглазых детей.
Анимация же вовсе превзошла сама себя и словно шарнирным куклам винтила большие глаза каждому второму персонажу — особенно добрым и положительным. Чтобы зритель через визуал понимал: злодей — с прищуром, герой — с младенческим открытым взглядом. И чтобы созерцающий параллельно пребывал в аффекте. Но в аффекте перед чем?
А тут мы уже жадно приближаемся к важному выводу — как новорождённый к соску матери. Что такое грудь для ребёнка? Правильно: еда и тепло. Что это даёт вкупе? Первое восполнение человеческой потребности — потребности в безопасности. И красота во многом является её отражением.
Вопрос моего одноклассника почти двадцать лет назад показался мне тогда странным. Потому что девятилетняя я каким-то своим интуитивным сканером считала — да и по правде говоря до сих пор считаю — красивыми и детские розовые щёки вкупе с глазищами, и взрослые изменения в лице. Разумеется, автор, как и многие, находится в некотором грёзовом фокусе на визуальном. Поэтому полного принятия пока не хватает, если начинать калькой переносить возраст на себя. Но тихим сапом, тихим сапом, знаете ли.
Милый + пропорции + вопрос: что есть красивое, а что нет? Какую роль здесь сыграла молодость и при чём тут безопасность? Ведь в истории немало примеров, эти две составляющие были скорее отягчающим обстоятельством для своего носителя. Ведьма — юная?! Да ещё и привлекательная?! В постель, под плеть, в печь, под меч!
Так казалось бы много не связанных между собой понятий. Хотя…
Молодые лица кажутся нам красивыми, потому что они напоминают детские. В них есть мягкость, безмятежность, открытость. И если перефразировать мою преподавательницу, их обладатели пока что не набарагозили, и вся жизнь ещё впереди. Одна только детская припухлость у автора текста сошла к годам так двадцати пяти. Долго не барагозила. :)
Юношеские щёки сигнализируют нам о невинности. Контраст между «своей соседской девчонкой» и скуластой девой, несущую в чертах лица желание, а значит — коварство и припрятанное за пазухой змеиное яблоко.
Да да, именно такой ассоциативный ряд ваша автор периодически ощущает на своей бесшёрстной шкуре. Не жалуюсь. Скулы люблю. Просто констатирую. 🙃
В интернетах это, кажется, ещё называют типичным Slavic face. Но что-то мне подсказывает, что некоторый визуальный сволочизм имел более ранние предпосылки. Особенно если вернуться к заглавной фотографии. Так и вижу там Принцессу Мононоке, у которой пока нет белого волка, но есть белый воротничок.
Все эти распинания были введены для того, чтобы дальше вкинуть антитезу юности автора и утвердить доводы, что дети визуально не вызывают страха как такового.
Думаю, многим понятно, что с возрастом лица не столько портятся, сколько наполняются прожитым. Проступает характер, усталость, напряжение, опыт. Мы перестаём быть похожими на путти — озорных ангелочков с полотен Рубенса — и начинаем выглядеть как пожившие и познавшие, что такое налоги, путти Рафаэля.
И при всём при том, если без излишков пользоваться косметологией, можно выглядеть моложаво и ухоженно, правда с глазами как будто на веку уже повидавшими Дом-яйцо Лужкова и Москва-Сити Собянина. Если же кисть врача так и не была приложена, а генетика, как известно, мадам капризная и не универсальная, то лицо по максимуму, так же как и тело, набирает в себя весь житейский опыт — даже если внутри мы всё те же. Ведь розоватый румянец уже истёрся о мраморные ступени времени, а блеск в глазах потух после первого развода.
То же самое происходит и с пространством.
Почему нам так важно находиться внутри красоты и окружать себя ею? Чем, по сути, чистый двор, засаженный цветами с автоматическим поливом, отличается от грязного, заваленного мусором? Функционально разницы почти нет: пройти можно и там, и там. Но красивый двор сообщает нам нечто большее. Он будто обещает, что здесь живут люди, с которыми можно иметь дело. Предсказуемые, мирные, соблюдающие правила. Те, кто убирает за собой, не разрушает, умеет договариваться.
Разумеется, это всего лишь первое ощущение. В красивом доме могут жить самые разные ублюдки: некроманты, тираны, зоофилы, свидетели Иеговы и художники. И так как идентичность скульптора какое-то время взращивалась за глянцевым фасадом золотого забора, просто поверьте — автор очень хорошо понимает, как может обманывать обложка.
Но куда денешься от того, что на уровне интуиции эстетика создаёт иллюзию безмятежности и успокоения. Хотя, возможно, именно в тот самый момент, когда мы любуемся красотой замка Святого Ангела, за его стенами Чезаре Борджиа (или его люди) убивают ненавистного брата Джованни Борджиа (Хуана).
Мда… иллюзорна неуязвимость, спрятанная за толстыми каменными стенами и золотыми нитями папского феррайоло (накидки с капюшоном).
Но мираж безопасности для психики человека уже сам по себе — облегчение и дар свыше.
Эстетичная среда становится посредником в коммуникации. Внутри неё нам проще взаимодействовать друг с другом. Она снижает напряжение, смягчает границы, примиряет. Правда, напоминает то, как порой работают деньги? Не даром они часто так тесно связаны с красотой.
То же самое происходит и с внешним видом человека. Миловидность производит предсказуемую реакцию: нас замечают, к нам относятся мягче, внимательнее, иногда — с желанием попалам с страхом, порой с трепетом и благоговением. Нет, красивое лицо не несёт за собой обещаний всеобщей любви, удачи и богатства. Но всё же симметричный образ Мадонны — главной матери всех христиан — уже вписался в историю. К нему и цепляется человеческое сознание, запутавшееся в золотом сечении, как заигравшийся кот в клубке ниток.
P.S. Если, конечно, речь не идёт о своеобразной Божьей Матери из зала Пушкинского музея. Не поймите превратно — просто она там «под своими канонами».
Итак, как мы выяснили, в глубине души красота и эстетика могут реконструировать ощущение защищённости — похожее на то, что испытывает младенец, находясь в материнской утробе, или родившись и прижавшись к тёплому бюсту.
В зависимости от того, прикладывали вас к последнему или нет, или перед этим роняли, или вы дитя якобы непорочного зачатия, у вас будет своя травма — в потребности количества и качества «этого прекрасного».
Но из каких бы психологических ступеней ни складывался путь к небесной красоте — вишней на вершине Олимпа для всех будет то, что за ощущение безопасности люди готовы отдать очень многое…
И, возможно, именно поэтому тяга к эстетике чаще приписывается женщинам.
Мы по своей изначальной природе и функциям чувствуем себя в мире более уязвимыми.
Не забываем и о том, что мужчину рожает женщина — то есть он уже по факту своего появления на свет так или иначе принят противоположным полом.
«Я возможен. Я допустим. Я не угроза».
Тут, разумеется, беру золотой стандарт. И это принятие не социальное, а скорее телесно-экзистенциальное.
Дальше мир довольно быстро начинает ставить условия: будь сильным, не плачь, соответствуй, докажи.
И это лишь первые строки куда более обширного списка требований.
У девочек с изначальным первичным принятием всё работает по-другому.
«Я — желанна противоположному полу» просто по факту рождения — такого телесно-экзистенциального переживания нам с первым криком не выдают.
Девочка рождается внутри женского тела, и её первая задача — скорее не быть принятой, а отделиться.
Получается, психологически мальчик идёт в мир через подтверждение.
Девочка идёт в мир через признание.
Ключевая асимметрия в том, что мальчику говорят:
«Ты-то, конечно, есть, но будь таким и таким, подтверди что бы тебя приняли».
Девушке:
«Ты можешь быть, если…» А дальше список как для оливье.
Отсюда у мужчин рождается тревога несоответствия, а у женщин — тревога исчезновения.
Как признание у мужчины не приходит раз и навсегда с первым дипломом, работой, социальным статусом, браком. Принятие девушки в мире так же не приходит один раз и навсегда.
Оно каждый раз проигрывается заново:
в отношениях, в профессии, в теле и возрасте, в её детях и даже в праве быть неудобной.
И, возможно, самый зрелый момент — когда принятие перестаёт быть задачей, а становится осознанным внутренним решением:
«Даже если меня сейчас не выбирают — я всё равно есть».
Кто-то так никогда и не приходит к этой формуле.
И потому мы стремимся быть красивыми, окружать себя порядком, гармонией, продуманностью — как одним из самых понятных доступов к покою.
Я не знаю, что первично, когда дело касается связки окружающего благоустройства и спокойствия:
небезопасная среда закономерно становится некрасивой
или некрасивость возникает по другим причинам и лишь усиливает тревогу.
Но если посмотреть на советское и раннее постсоветское пространство, становится очевидно:
СССР был территорией идей, а не визуального оргазма.
Идея всегда зияла во главе угла — так же стойко, как Вовочка на табуретке, декларирующий стихотворение
«Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой».
Красота же, форма и её воплощения не утратили своей важности, но определённо ушли на второй план перед смыслом, оставаясь более доступными лишь для высокопоставленных работников партии и правящих кругов.
Дело не в том, что крестьяне до прихода красных к власти как будто бы пили из золотых блюдец и ходили в лаптях с парчовой подкладкой.
Но на это был заточен промысел: резные наличники, тысячи видов вышивки.
Одна только роспись чего стоила!
Палех — лаковая миниатюра, чёрный фон.
Федоскино — лаковая миниатюра, масляная живопись плюс перламутр.
Мстёра — лаковая миниатюра, мягкие цвета, сказочные сюжеты.
Холуй (не путать с ругательством) — более светлый фон, жанровые сцены.
Всё это было визуальным украшением, доступным простому человеку и им же на свет рождённым.
Предметы быта и утвари, чьё визуальное украшательство ассоциировалось с тёплым домом, а порой — с родной областью.
Всё это отошло даже не на второй план.
Сначала — из-за миграции большого количества теперь уже свободных крестьян в города на заработки.
На красоту будто бы постоянно не хватало ресурсов.
Голод, Гражданская война, Великая Отечественная, восстановление страны, космическая гонка, холодная война — и ещё десяток новых целей, которые необходимо было выполнить.
«Пятилетку — за три года!»
Внешние политические и внутренние потрясения будто бы отдаляли советского человека от возможности не только читать о красивом (в стране идей с этим всё было отлажено), но и красивое чувствовать.
Но мы же помним, с каким стихотворением Вовочка стоит на табуретке во главе угла?
Если красота не подчинена идее, а ещё хуже — противоречит ей, она отваливается за ненадобностью.
Учитывая последствия разных «обнажённых вечеринок» в наши дни, можно примерно предсказать следующий вектор, в который будет проворачиваться колесо красоты под влиянием государства.
Женщины в советское время были полностью вовлечены в создание общего благосостояния.
Эстетика не входила в длинный список первостепенных задач.
Помним, что в силу природных особенностей мы всегда являлись более в ней нуждающимися для ощущения заветного покоя?
Поэтому парадоксальным образом именно в этих условиях у людей формировалась колоссальная потребность в красоте.
Чем больше вокруг становилось однообразного бетона и кухонь 6–5 метров, на которых чаще кашеварили не одна, а две хозяйки — например, свекровь и невестка (а это уже само по себе явление не красивое, а военно-бытовое), — тем сильнее ощущалась потребность помахать билетом в музей вместо белого флага.
И сменить ножи и поварёшки на поднятые вверх зонты, чтобы, минуя дождь, явиться к первому звонку собранной и пахнущей, как свежий букет гвоздик.
Чем меньше у женщин было возможности быть красивыми, тем выше становилась ценность этой красоты и соприкосновения с ней.
Если отмотать плёнку во времена Второй мировой, можно найти красоту там, где, казалось бы, её срубили под корень и выжгли дотла.
Поразительно, как ужас происходящего может пошатнуться перед одной лишь женской деталью из косметички.
Ведь именно её попросили женщины в нацистских лагерях после освобождения, а не жизненно важные принадлежности.
В апреле 1945 года, после взятия лагеря Берген-Бельзен британскими войсками, женщины получили от Красного Креста ящики с красной губной помадой.
Кармин, оксид железа и пчелиный воск в маленькой тубе внезапно оказались тем, что может придать сил, вернуть идентичность и безопасное ощущение себя прежней.
Ну вот, нашу катушку времени снова прокрутило в 50-е, поэтому добавим сюда дефицит мужского населения, социальное ожидание, что женщина обязана иметь семью и детей, и общественную оценку, зависящую от выполнения всех этих ролей.
В итоге красота превратилась для женщины не в украшение, а в актив — в ресурс, за который нужно было бороться.
Когда я спрашивала у своих двух бабушек о вещах, это раз за разом вызывало у меня море удивления.
За сапоги могли отдать двести рублей при зарплате в сто.
Одна моя бабушка, будучи учителем русского языка и литературы, была замужем за дедом, который был выездным, что позволяло им время от времени закупаться в «Берёзке» — ЦУМе советского времени.
Умножаем это на умение бабушки осадить обидчика колким эпитетом, не повышая тона, заучевскую должность, не самый дружелюбный учительский коллектив — и получаем сцену из неснятого фильма «Привет, Гадюкино!».
И в первом кадре — изрезанное в учительской пальто, а также облитое кефиром платье, кнопки в карманах и сменных польских лакированных туфельках.
Отчасти это, скорее всего, и следовало ожидать со всем вышеперечисленным набором, помноженным на общий дефицит.
На самом деле меня всегда поражал и воодушевлял масштаб этой потребности — хорошо выглядеть в условиях почти полного отсутствия возможностей.
Это какая-то смесь ужаса и восхищения по отношению к реальности, где женская красота становилась едва ли не единственным островком жизни и смысла в суровом пространстве.
И эта жгучая смесь, и умение нести себя как писаную торбу даже в самые тяжёлые времена, как будто бы по невидимым поколенческим венам передались и мне.
Вместе с рецептом самодельной туши-плевалки — кстати, ей хорошо рисовать гравюры.
Сбитой воды с сахаром — аналога ещё не пришедшему современному лаку.
На случай, если дома не осталось нужного воспламеняющегося фиксатора.
(Долговечная укладка в таком случае идёт в комплекте с липкой и сладкой головой.)
И совсем недавнее для меня разрешение загадки «сиреневых бабушек» (не путать с «синими дедушками». Копирка!).
Оказывается, её нещадно тёрли об волосы, придавая модный баклажановый цвет.
Тайна, волновавшая поколение подростков 90-х — откуда прилетели сиреневые старушки, — раскрыта.
Не с третьей планеты и не из вселенной Кира Булычёва или Лукьяненко.
Наши они. Отечественные.
Вон какие находчивые.
Лайфхаки того времени удивляют современного человека, даже прошедшего через огонь и воду.
Тем временем женщины быстро старели — от нагрузки, ещё несовершенной медицины, работы, домашних хлопот, «жёсткой бьюти-сферы» и, что, пожалуй, главное, недостатка заботы…
Но при этом они оставались красивыми — как будто вопреки.
Вопреки существовало и искусство в наших широтах.
Словно подтверждая мысль о том, что в условиях территориальной скованности красота нужна человеку как лекарство, как дом, как безопасность.
Выстроилась уже легендарная очередь 1956 года в ГМИИ им. Пушкина.
Очередь растянулась на километры, люди ночевали у музея, чтобы попасть внутрь.
Было зафиксировано и десять, и двенадцать часов пребывания в толпе.
И всё зачем?
Чтобы хотя бы на минуту увидеть восставших из пыльных кладовых: Гогена, Моне, Ренуара, Дега, Сезанна, Ван Гога, Матисса и Пикассо.
Импрессионистов и постимпрессионистов.
И одна из причин в том, что даже если созерцатель ничего о красоте не знает или в его окружении совсем другая цветовая палитра, он всё равно интуитивно будет тянуться к прекрасному.
А учитывая количество образованных людей в СССР, берём в расчёт, что интеллекту всегда хочется соприкоснуться с чувственным.
Потому что без последнего человек будто бы не целостен.
С 2010-х постсоветское пространство совершило настолько сильный эстетический скачок, что по своей мощности он, пожалуй, сравним с конструированием и запуском адронного коллайдера.
Значительную роль в этом, конечно, сыграли социальные сети.
Визуальная культура русскоязычного нельзяграмма во многом изменила саму оптику взгляда: перфекционизм, соединённый с представлением о красоте как о социальном ресурсе, вывел визуальное на почти невообразимую высоту.
Ведь на Олимп стремился палёт наших птиц.
Можно скептически относиться к блогерам, сомневаться в подлинности их картинки, критиковать.
Но отрицать, что значительная часть этой работы является настоящим визуальным искусством, невозможно.
И именно здесь наш аттракцион покатушек вверх-вниз, от примера к примеру, чтобы лавировать ту самую блогерскую точку зрения, стопорится.
Ваша автор не была бы ещё той эгоистичной гусеницей, пожирающей яблоко, если бы не пробилась и в эту тему со своей рефлексией.
Да и кого я обманываю?!
Считайте, всё только ради этого и затевалось — не зря на детском утреннике, у Дарьи Патрикеевны не могли вырвать микрофон.
Один короткий и невинный комментарий подписчика заставил меня задуматься: отвечая себе на вопрос, что стоит в моём сознании за красотой, я речитативом начинаю перечислять богоугодные пороки.
А достижение чего-то за счёт визуальной привлекательности кажется вообще немыслимым, чтобы уместиться в сознании?
И эту мерную ленту я применяю к себе?
А следовательно — и к другим.
Особенно к тем, кто активно пользуется этим биологическим как бы преимуществом.
А что это, как не так или иначе иногда возникающая зависть автора к на самом деле «мнимой лёгкости» пути?
Как часто это бывает, ответы протекают из детства.
Поэтому однажды в студёную зимнюю пору, прошерстив в голове архив раннего становления, я откопала там биографии двух женщин — бабушки и мамы.
Бабушка жила в домике из книг.
В чтении, в письме, в интеллектуальном превосходстве, которое иногда, нет-да-да, нуждалось в демонстрации.
(Как неловко-то замечать в себе тоже глумливое изящество.)
Её невестка, моя мама, жила в визуальном.
Она всегда ухаживала за собой — особенно после ссор с отцом.
То есть почти каждый день она выглядела так, будто бы завтра к нам прибудет то ли Онегин, то ли принцесса Диана.
Не чтобы и здесь яблоко далеко укатилось.
Я росла между этими женщинами, порой как между двумя огнями.
Задача перед Дарьей Поучайкиной стояла серьёзная: всех кругом помирить, параллельно соединив в себе два способа быть.
Мама умела из ничего создавать стиль — выхватывать одну редкую вещь среди рыночного хаоса и бесконечного барахла.
Где-то что-то подвязать, где-то ушить, обмотать лентой.
И вот ты становишься чем-то между Афродитой Тициана и главной героиней картин Тамары Лемпицкой.
Этому я научилась у неё.
А умению обрамлять красоту словами — отвечать на том же Черкизовском — у бабушки:
«Понимаете, меня не смущает происхождение вещи.
Меня смущает попытка выдать случайность за качество.
Эти джинсы — чистейший Китай, и не самый удачный».
Наверное, меня там не побили разве что в силу возраста.
На самом деле у этих двух женщин было больше общего, чем обе могли предположить, хоть и представляли они два противоборствующих лагеря — свекровь и невестку.
Но объединяли их любовь к комфорту, эстетике и одинаковое внимание к деталям.
Что говорить о желании на любой бутерброд кинуть вот этой вот кудрявой зелени!
Получается, сама автор текста записала два амбивалентных способа быть на свой жёсткий диск.
(Всё-таки ребёнок двухтысячных.)
Но ощущение привлекательности как того, что может тебя обезопасить, пришло из другого опыта…
Я заметила, что мне меньше доставалось от отца именно тогда, когда я была визуально «собрана».
После лепки, после рисования, в состоянии творческого погружения я была очень уязвима.
В такие моменты ты не думаешь о внешнем виде — скорее ты проводник красоты, а не её представитель.
На противостояние и подростковый бунт сил почти не оставалось.
И я рано поняла: если хотя бы иногда становишься как бы объектом, а не субъектом: ухоженной, причёсанной, без глины в волосах, собранной, витринной, не слишком яркой, но и не очень блеклой, — становится чуть безопаснее.
Красота стала панцирем.
Стратегией выживания.
«Украшательство» — способом поставить между мной и миром защитное стекло.
С возможностью варьировать его толщину в зависимости от ситуации и окружения.
Моя история со внешностью претерпевала разные периоды, прежде чем пришла к более-менее устаканенному принятию и удовольствию от себя.
Кроме понедельников и после килограммов мороженого :)
В эти дни я люблю себя особенно сильно :)
Вот она — живая корневая система, идущая от двух женщин.
Ах, вот как работает Эйва!
То и дело вызывая короткое замыкание из-за расщепления себя на: умную, красивую и «внешне собранную».
Трагедия всех непринятых детей — мухи отдельно, котлеты отдельно.
Чем красивее прикреплённое фото к заголовку, тем замудрённее должен быть текст.
Две женщины всё-таки — одна без другой в сознании не укладываются.
И ещё защитная плёнка — как бы это ни было парадоксально — от мужского воздействия.
Потому что в памяти привычный сформированный каркас: пока твоя привлекательность отвлекает от твоей сути, ты в домике, и тебе нельзя навредить.
Но и с сутью твоей сложно встретиться.
Автор только недавно подобралась к красоте как к ощущению покоя — проматав плёночные материалы прошлого.
Но с другой стороны, было бы всё так просто и быстро, не родился бы этот текст: у девушки в клетчатых штанах, с гнездом на голове и парой-тройкой фантиков, разбросанных на диване.
И всё же, даже здесь, среди этого хаоса и странных архивов быта, она находит свое ощущение безопасности.
Дорогой читатель, если ты докатился — нет, не до жизни такой (жизнь, я очень надеюсь, у тебя хорошая), — а до конца этого текста…
Это та развилка, на которой можно отблагодарить автора, заложив кирпич: доната, репоста и лайка в строительство моста между Поучайкиной и всенародным признанием. 💫
Если тебя не укачало в пух и прах во время прочтения, разумеется. Что-то откликнулось или стало понятным.
А даже если не откликнулось и ты хотел бы спора и дискуссии — добро пожаловать в клуб «Не натурщиков». Все словесные сражения проводятся там. ⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️⚔️
Так что до встречи на поле битвы аргументами! 🌱
Поля, битвы, признание, тьфу — вот что значит редактировать текст под «Гладиатора».
Ёлки-иголки. Димахер в потёмках.