ʟɪʟʟɪᴀɴ ʜᴀʏᴇs

Лилиан Хейс, кто-то называет её Лили, кто-то просто Лил, а после скандала у неё появилось прозвище которое наверняка знает половина университета Red Lily.

20 лет, 173, латентная бисексуалка.

Фармацевтика, третий курс.

С ранних лет ребёнок с именем Лилиан подписала свою судьбу, а вместо подписи красовалась фамилия Хейс в свидетельстве о рождении. Родился этот цветок лилии в Детройте, штат Мичиган, США. Она была ребёнком не самой примерной семьи, если говорить мягко и сглаживая острые углы осколков стекла, по которым ей приходилось бегать, чтобы успеть в школу.

Мать, прекрасная женщина, увядшая роза в этом саду и с именем Лайла Глум, она не брала фамилию мужа, то ли не желая очернять себя этой грязью, то ли из уважения к собственной семье. Лилиан никогда не спрашивала, она в целом никогда не задавала лишних вопросов, просто смотрела на родителей и молча принимала данное ей.

Принимала она крики отца, что возвращался после очередного проигрыша и, не найдя жену дома, стучал в комнату дочери. Она сидела на краю потрёпанной кровати и смотрела на дверь, а та, будучи хлипкой, фактически прогибалась под чужими ударами, и девочка всегда открывала. Она знала, что там ждёт, поэтому сжимала челюсть плотнее и сплёвывала кровь в увядший цветок на подоконнике, как только отец уходил.

Кровь — слабость, слабость отец не любил. Это она слышала, когда родители ругались и мать плакала, дальше ударов становилось больше. Поэтому она молчала, не плакала, но внутри гнила не меньше цветка на подоконнике.

В редкие моменты, когда в школе включали мультфильмы на телефонах её одноклассницы, Лилиан смотрела как заворожённая. Она смотрела на главных героинь с трепетом и желанием когда-то быть как они. Носить красивое платье, расчёсывать волосы, напевая песни, и не думать, что дверь её комнаты сейчас выбьют. Но это заканчивалось ровно тогда, когда одноклассницы с отвращением глядели на неё и убирали телефон. На это действие она лишь виновато отводила глаза и поправляла волосы, которые были криво перевязаны лентой. Никто не мог поправить ей хвосты, мать вечно работала, отец в целом сделал бы хуже, а она попросту не умела.

Её не ненавидели, её обходили стороной. Сделали банально изгоем, но Лилиан научилась принимать холод лучше, чем избиения. Вскоре у неё появилась подруга, она была из другого класса, она была... Светлой. Искренней. Прекрасной. Именно она научила заплетать волосы и не смеялась с плохо выглаженной рубашки. Всегда ждала после уроков, даже если Лили задерживалась после уроков, как обычно, принимала её любой и... Лилиан испытывала к ней больше, чем испытывают к просто подруге, но она была ребёнком, она не понимала, что это, и считала дружбой даже это тёплое ощущение, которое возникало, когда она видела её.

Она никогда не рассказывала, что случалось в её доме, синяки оправдывала классическими отговорками: упала, случайно задела дверью. Всё в этом духе, а также молчала о просьбах отца.

Отцу было мало денег, что несла в дом Лайла с трёх работ, он хотел ещё. И один раз, когда дочь возвращалась домой, он стоял на крыльце со своим более успешным знакомым. Он видел, как этот знакомый жадно глянул на маленькую девчушку, которая поздоровалась и забежала домой. Тогда созрел мерзкий, совершенно аморальный план. Он предложил свою дочь, он банально продал её ночь. Сожалел ли он? Нет, он лишь промыл голову девочке словами: ты будешь полезной, видишь, как мама устаёт? А ты сможешь сделать так, чтобы она не уставала, понимаешь? Немного потерпи, и всё будет хорошо, дядя тебя не обидит.

Он впервые погладил её по голове и не ударил, смотрел... По-доброму? Поэтому она кивнула, она обрадовалась, что будет полезной и отец не будет кричать. Он обманул, он говорил, это будет один раз, но продолжалось ещё примерно пять или шесть, девочка не считала ведь и «хорошие дяди» были разными.

Лилиан быстро поняла одну вещь — хорошие дети не задают вопросов. Хорошие дети молчат. Хорошие дети делают то, о чём их просят. Именно такой она и старалась быть.

После каждого такого вечера отец оставлял на кухонном столе несколько смятых купюр. Иногда покупал домой хлеб, иногда бутылку дешёвого алкоголя, иногда вовсе проигрывал всё ещё до рассвета. Но неизменным оставалось одно — он всегда улыбался дочери и говорил, что она молодец. Что она помогает семье. Что мама одна бы не справилась.

Лилиан цеплялась за эти слова так же отчаянно, как дети цепляются за сказки перед сном. Если отец впервые в жизни смотрел на неё без злости, значит, она действительно всё делала правильно. Она продолжала верить. Именно это оказалось страшнее всего.

Со временем она перестала считать дни. Перестала ждать, когда всё закончится. Детская память умеет защищаться: одни воспоминания стираются полностью, другие становятся похожими на сон, который невозможно пересказать до конца. В голове оставались лишь отдельные детали — запах дешёвого одеколона, тусклый свет прихожей, старые часы, отбивающие полночь, и увядший цветок на подоконнике, в который она всё так же смотрела каждое утро. Ей казалось, что он похож на неё.

Мать ничего не замечала. Или замечала слишком многое, но не могла позволить себе поверить. Она возвращалась домой с красными от усталости глазами, снимала обувь прямо у двери, целовала дочь в лоб и вновь исчезала на очередную смену. Лилиан никогда не винила её. Даже ребёнком она понимала: мама воюет с бедностью, пока она сама воюет с тем, чему ещё не знает названия. Они обе проигрывали.

Со временем она начала задерживаться в школе намеренно, не было желания возвращаться домой, а когда дочь рвалась к учёбе, оба родителя не шли против. Отец считал: если хорошо выучится, найдёт работу и будет обеспечивать любимого папочку, мама просто желала лучшего. Лилиан засиживалась в библиотеке, просила у преподавателей дополнительные объяснения тем. Особенно у неё сложились хорошие отношения с преподавателем биологии, она была молодой женщиной, которая с детства хотела стать врачом, но родители настояли, чтобы дочь пошла в педагогический. Лилиан слушала её истории и один раз пообещала: она станет врачом, чтобы осуществить хотя бы в себе мечту этой женщины. Та расплакалась, она попросила девочку выбрать то, что близко ей. Но Лилиан выбрала именно в тот день.

Её оценки были отличными, она была первой в своём классе по успеваемости. Она всегда делилась успехами со своей единственной подругой, рассказывала с искренней улыбкой, и, возможно, она была единственной, кому Лили так улыбалась.

Подруга часто говорила, что Лилиан слишком много учится. Она смеялась, отбирала учебник, закрывала его и тянула девушку гулять по улицам Детройта. Они покупали булочки в пекарне возле школы, цену которых подруга вечно умалчивала, сидели на качелях и говорили обо всём подряд. Лилиан слушала больше, чем рассказывала сама. Ей казалось, если начать говорить о себе слишком долго, слова однажды сами сложатся в правду. А правду она боялась произнести даже шёпотом.

Чем старше она становилась, тем реже отец вспоминал о своей дочери. Он всё чаще уходил из дома на несколько дней, проигрывал деньги, возвращался ещё более злым и вновь исчезал. Казалось, жизнь наконец позволила Лилиан выдохнуть. Она почти поверила, что всё закончилось. Почти.

Последний школьный год оказался самым счастливым в её жизни. Настолько счастливым, насколько вообще может быть человек, который с детства привык оглядываться через плечо. Она продолжала получать лучшие оценки, готовилась к экзаменам, задерживалась в лабораториях, помогала преподавателям и впервые всерьёз начала верить, что её жизнь может принадлежать ей самой.

Именно тогда преподаватель биологии впервые принесла ей буклет Калифорнийского университета.

— Попробуй. — Всего одно слово.

Лилиан смотрела на фотографию кампуса так долго, будто перед ней лежала не обычная брошюра, а билет в совершенно другую жизнь. Солнечные аллеи, улыбки студентов, современные аудитории. Всё выглядело настолько чужим, что казалось выдумкой. Будто подобные места существовали только в тех самых фильмах, которые ей никогда не давали досмотреть в детстве.

Она забрала буклет домой. Спрятала между страницами старого учебника по биологии. И никому о нём не рассказала. По вечерам, когда за стеной вновь начинались крики, она открывала его и подолгу рассматривала фотографии. Иногда закрывала глаза и представляла, что однажды окажется среди этих людей. Без страха. Без чувства вины. Без постоянной необходимости быть полезной кому-то ещё.

Наверное, именно тогда у неё впервые появилась мечта. Не стать врачом, не получить диплом, а просто начать жить. И судьба, будто насмехаясь над ней, позволила этой мечте почти сбыться. Почти настолько, чтобы потом было особенно больно потерять всё.

В итоге она смогла, Лилиан Хейс справилась. Она смогла поступить в университет, который представляла лишь в своей голове. Она несколько раз перечитывала письмо, где говорилось о зачислении, и не верила глазам. Она впервые визжала как ребёнок, правда счастливый и искренний. Особенно её радовало, что она останется рядом с близким ей человеком, ведь её подруга также будет в этом университете.

Это была новая страница, новая жизнь, и значит, теперь Лилиан сделает всё как хочет, она будет слушать исключительно себя и свои желания. Не будет молчать... Да... Не будет...

Жизнь действительно начинала складываться. Лилиан привыкала к университету, запоминала бесконечные коридоры, аудитории, училась различать лица однокурсников. Она всё так же проводила большую часть времени в библиотеке, чем быстро заработала репутацию тихой отличницы. Одни восхищались её успеваемостью, другие считали её занудой. Лилиан это не задевало. Впервые в жизни её беспокоили не чужие слова, а собственное будущее.

Именно тогда в её жизни появился он.

Она не могла вспомнить день, когда они познакомились. Казалось, этот человек просто однажды оказался рядом и постепенно стал частью её привычных дней. Они пересекались после лекций, сидели за соседними столами в кафетерии, случайно сталкивались в библиотеке. Он никогда не навязывался, никогда не переходил границ. Просто разговаривал. Иногда помогал донести тяжёлые учебники, иногда приносил стакан кофе перед первой парой, если видел, что Лилиан снова пришла раньше всех. Она долго не понимала, почему рядом с ним ей спокойно.

Он не задавал вопросов о семье. Не расспрашивал, почему она вздрагивает от громких звуков и почему всегда извиняется даже тогда, когда её случайно задевают плечом. Он будто принимал каждую её странность как нечто естественное. А Лилиан... Она никогда раньше не сталкивалась с подобным отношением.

Неделя сменяла неделю. Затем месяц. Она всё чаще смеялась. Всё чаще задерживалась после занятий не ради библиотеки, а ради прогулок по вечернему кампусу. Они сидели на трибунах стадиона, пока солнце медленно опускалось за здания университета, спорили о фильмах, рассказывали друг другу детские истории. Конечно, не все. Лилиан так и не смогла рассказать ему о своём доме. Но впервые за долгие годы ей показалось, что однажды сможет.

В общежитии над ней начали подшучивать. Одни спрашивали, когда они наконец начнут встречаться, другие уже называли их парой. Она смущённо улыбалась и отрицала всё, хотя внутри давно перестала понимать, где заканчивается дружба и начинается нечто большее.

Кажется, именно тогда она впервые позволила себе поверить, что её можно любить просто так. Не за пользу. Не за удобство. Не за жертвы. Просто потому, что она — это она. Она снова ошиблась.

В начале ноября, университет устроил очередную вечеринку. Громкая музыка разносилась по спортивному залу, в руках студентов мелькали пластиковые стаканы, кто-то уже танцевал на столах, а преподаватели, кажется, заранее смирились с тем, что следующим утром половина аудитории останется полупустой. Лилиан не собиралась идти.

Она не любила шумные компании, не любила алкоголь и чувствовала себя среди большого количества людей чужой. Но он долго уговаривал её. Говорил, что университетские годы бывают всего один раз. Что она слишком много учится. Что иногда нужно просто позволить себе жить. И она согласилась, всего на пару часов.

Она почти не пила раньше. Один стакан сменился вторым, второй — третьим. Голоса вокруг начали сливаться в единый шум, свет прожекторов расплывался перед глазами, а собственные мысли становились всё тяжелее. Последнее, что она отчётливо помнила, — его рука, аккуратно поправляющая выбившуюся прядь волос, и тихое: «Я рядом».

Наутро, когда разум постепенно приходил в себя, она по привычке включила телефон. Сообщений было слишком много. Одни спрашивали, всё ли с ней в порядке, другие присылали ссылки, третьи смеялись. Лилиан открыла первое попавшееся сообщение, а затем мир вокруг словно перестал существовать.

Экран телефона отражался в её глазах, но она больше ничего не видела. Она перечитывала одни и те же слова снова и снова, открывала одни и те же переписки, надеясь, что это чья-то жестокая шутка, но видео действительно существовало. И вместе с ним начали жить слухи.

Кто-то говорил, что она сама всё организовала ради внимания. Кто-то утверждал, что она давно спала со всеми подряд. Кто-то уверял, что она просто наконец показала своё «настоящее лицо». Люди, которые никогда не знали её имени до первого сентября, вдруг стали уверенно рассказывать окружающим, какой Лилиан Хейс была «на самом деле».

Первые дни Лилиан практически не существовала. Шторы в комнате общежития оставались плотно задёрнутыми, телефон вновь оказался выключен, а время перестало иметь хоть какое-то значение. Она просыпалась ближе к вечеру, долго смотрела в потолок и снова засыпала. Иногда ей казалось, что если не открывать глаза достаточно долго, то вместе со сном исчезнет и всё произошедшее. Исчезнут чужие сообщения, ссылки, пересланные видео, собственная фамилия, которую теперь обсуждали люди, никогда не знавшие её лично. Но каждый раз, стоило экрану телефона загореться, реальность неизменно возвращалась.

Она читала комментарии до тех пор, пока слова не перестали иметь смысл. «Сама виновата». «Всегда казалась странной». «Я сразу понял, какая она». «Говорят, она давно такая». Люди строили её биографию быстрее, чем она успевала дочитывать очередную переписку. Никто не спрашивал, что произошло. Никому не была интересна правда. Им было достаточно красивой истории, в которой существовала глупая первокурсница, решившая развлечь университет. Лилиан впервые поняла, насколько дешёвой может оказаться человеческая репутация. Её можно разрушить за одну ночь, а потом наблюдать, как десятки людей с удовольствием растаскивают обломки по карманам.

На пятый день она открыла зеркало. Долго смотрела на собственное отражение, пытаясь найти в нём ту девушку, что ещё неделю назад сидела в библиотеке с конспектами по биологии и мечтала однажды надеть белый халат. Она не нашла её. Вместо неё на неё смотрел человек, которого уже успели придумать другие. И тогда Лилиан впервые подумала, что, возможно, бороться бессмысленно. Если весь университет уже решил, кем она является, ни один разговор не заставит людей изменить мнение. Правда никогда не бывает такой интересной, как сплетни.

В тот день она впервые накрасила губы ярко-красной помадой. Долго выбирала платье, которое раньше постеснялась бы даже примерить, распустила волосы и впервые за долгое время не попыталась спрятать взгляд. Она смотрела на своё отражение почти с презрением, словно прощалась с той частью себя, которая всё ещё надеялась быть понятой. Лилиан поправила воротник куртки, глубоко вдохнула и тихо произнесла сама себе: «Раз уж вы решили написать мою историю без меня... Тогда я хотя бы выберу, как выглядит главная героиня».

Когда она вновь переступила порог университета, разговоры действительно стихли. Не потому, что люди перестали обсуждать её. Просто никто не ожидал увидеть девушку, которая должна была прятать лицо. Она не прятала. Проходя по коридорам, Лилиан здоровалась первой, спокойно улыбалась тем, кто ещё вчера перешёптывался за её спиной, могла без смущения сесть за любой столик в кафетерии и поддержать разговор так, будто ничего не произошло. Чем увереннее она выглядела, тем сильнее окружающие убеждали себя, что ей действительно всё равно.

Она начала смеяться громче, чем раньше. Научилась отвечать колкостью на колкость, не позволяла ни одному неловкому взгляду задержаться на себе дольше пары секунд. Если кто-то отпускал очередную шутку, Лилиан шутила первой. Если её пытались смутить, она с лёгкостью подыгрывала, заставляя собеседника почувствовать себя неуютно вместо неё. Очень скоро люди перестали видеть в ней ту тихую отличницу, что проводила вечера в библиотеке. Теперь перед ними стояла девушка, которой будто нравилось внимание.

Девушка, которую, казалось, невозможно задеть.

Так родилась новая Лилиан Хейс. Не настоящая. Не счастливая. Не свободная. Всего лишь образ, который оказался гораздо удобнее правды. Каждый день, нанося красную помаду перед зеркалом, она словно застёгивала на себе ещё одну пуговицу этой роли. И чем дольше она её играла, тем сложнее становилось вспомнить, какой была Лилиан до того, как весь университет однажды решил рассказать её историю вместо неё.

Лилиан производит впечатление человека, которого практически невозможно смутить. Она уверенно держится в любой компании, легко поддерживает разговор даже с незнакомцами и всегда знает, какую эмоцию стоит показать окружающим. Кажется, будто общественное мнение для неё ничего не значит. Она спокойно реагирует на слухи, шутит над собственной репутацией и с лёгкой улыбкой принимает даже самые неприятные комментарии в свой адрес. Со стороны создаётся ощущение, что Лилиан получает удовольствие от внимания, словно сама подпитывает разговоры о себе. Именно поэтому большинство людей считают её самоуверенной, дерзкой и даже слегка высокомерной.

Однако за этой уверенностью не скрывается любовь к себе. Напротив, Лилиан практически не умеет видеть в себе что-то хорошее. С самого детства её учили тому, что собственная ценность измеряется исключительно пользой для других. Именно поэтому она до сих пор испытывает почти болезненную потребность быть нужной. Она без раздумий поможет с учёбой, останется после занятий, чтобы объяснить материал, пожертвует собственным временем ради чужой просьбы и искренне удивится, если кто-то предложит помощь ей самой. Заботиться о других для неё гораздо естественнее, чем позволять заботиться о себе.

Несмотря на лёгкость в общении, Лилиан практически никого не подпускает к себе по-настоящему. Она без труда поддержит разговор о фильмах, музыке или планах на будущее, но стоит беседе приблизиться к её прошлому, как она незаметно сменит тему, отшутится или переведёт внимание на собеседника. Она научилась создавать ощущение открытости, оставаясь при этом совершенно недосягаемой. Многие уверены, что хорошо её знают, хотя на самом деле не знают о ней почти ничего.

Лилиан удивительно наблюдательна. Она быстро замечает перемены в настроении окружающих, запоминает случайно сказанные фразы, обращает внимание на мелочи, которым большинство людей не придаёт значения. Она легко понимает, когда человек врёт, нервничает или пытается скрыть собственную боль. Возможно, именно поэтому ей всегда проще выслушивать чужие проблемы, чем говорить о своих. Она умеет быть хорошим слушателем, потому что всю жизнь внимательно следила за людьми, стараясь заранее предугадать их поведение.

Самым большим её страхом остаётся доверие. Лилиан искренне хочет иметь близких людей, хочет любить и быть любимой, однако каждый раз, когда кто-то подходит слишком близко, внутри просыпается тревога. Она начинает искать подвох, ждать предательства или убеждать себя, что рано или поздно человек всё равно уйдёт. Из-за этого она нередко сама разрушает отношения ещё до того, как они успевают стать по-настоящему важными. Ей гораздо легче потерять человека по собственной инициативе, чем однажды вновь почувствовать себя брошенной.

За годы Лилиан научилась превращать любую боль в спектакль. Если ей грустно — она смеётся громче остальных. Если страшно — становится вызывающе спокойной. Если хочется плакать — появляется с идеально уложенными волосами, яркой красной помадой и безупречной улыбкой. Она не притворяется счастливой. Она притворяется неприкосновенной. И чем убедительнее выглядит эта роль, тем сильнее окружающие верят, что настоящая Лилиан действительно исчезла.

При всём этом Лилиан не стала жестоким человеком. Она не умеет радоваться чужим поражениям, не получает удовольствия от мести и не стремится причинять боль в ответ. Напротив, она очень осторожна с чувствами других людей, потому что слишком хорошо знает, как легко сломать человека неосторожным словом. Возможно, именно поэтому она редко позволяет себе искренне злиться. Даже когда её предают, она чаще винит себя, чем тех, кто причинил ей боль.

И, пожалуй, главная трагедия Лилиан заключается в том, что однажды она настолько привыкла играть роль сильной девушки, что сама перестала понимать, где заканчивается маска и начинается она настоящая. Каждый новый день становится очередным спектаклем, в котором она играет уверенную, красивую и недоступную Лилиан Хейс. Лишь оставаясь наедине с собой, она иногда ловит собственное отражение в зеркале и на несколько секунд задаётся вопросом, помнит ли вообще та девочка из Детройта, кем мечтала стать, когда впервые открыла буклет Калифорнийского университета.

— Находится ли в братстве/сестринстве? Роль?

Лилиан на первом курсе смотрела на девушек из Свонвуда и восхищалась ими. Считала их невероятно красивыми, почти богоподобными, романтизируя каждую из них. Она мечтала однажды оказаться в их рядах, стать такой же уверенной, элегантной и недосягаемой. Но после скандала ей прямо дали понять, что она никогда не попадёт к ним.

— Клуб/Секции.

Глава Film and Photography Society (FPS).

— Есть ли в студенческом совете?

Нет.

Живет ли в общежитии?

Да.

Лилиан Хейс — одна из самых обсуждаемых студенток UCLA. После громкого скандала на первом курсе её имя знает практически каждый, даже если никогда не разговаривал с ней лично. Одни считают её бесстыдной любительницей внимания, другие уверены, что половина слухов давно перестала быть правдой. Несмотря на репутацию, Лилиан остаётся одной из лучших студенток своего направления, редко пропускает занятия и считается настоящим трудоголиком. Удивительным образом девушка одинаково органично выглядит как в лабораторном халате, так и на шумной вечеринке, из-за чего окружающие до сих пор не могут понять, какая из этих Лилиан настоящая.

Лилиан ведёт один и тот же дневник уже много лет. Она не покупает новый, пока в старом не закончится абсолютно каждая страница. Даже форзацы исписаны мелким почерком.

Первые страницы написаны детским почерком с неровными буквами. Чем старше она становилась, тем аккуратнее становился текст. После событий первого курса почерк снова изменился — стал более угловатым и холодным.

Она никогда не пишет о людях по именам. Почти у каждого есть символ. Мать — «Роза». Подруга детства — «Солнце». Отец — просто чёрный квадрат в начале страницы. Парень, разрушивший её жизнь, вообще никогда не упоминается напрямую.

Если день был особенно тяжёлым, она пишет только дату. Пустая страница означает больше, чем любые слова.

Она никогда не перечитывает дневник от начала до конца. Боится встретиться глазами с собой прошлой.

После того как видео попали в сеть, она вырвала несколько страниц. Потом пожалела и долго пыталась склеить их обратно прозрачным скотчем.

В её дневнике почти нет описаний событий. Зато много мыслей, сравнений, запахов, цветов, медицинских терминов и коротких цитат.

Иногда она вклеивает туда засушенные лепестки цветов. Практически все со временем становятся коричневыми.

На последней странице лежит фотография её единственной лучшей подруги. Лилиан никогда никому её не показывает.

Она прекрасно запоминает лица, но очень плохо — имена. Поэтому часто обращается к людям по фамилии.

Всегда носит с собой маленький блокнот, куда записывает интересные медицинские случаи, услышанные фразы и собственные мысли.

Почти не пользуется духами. От сильных ароматов её начинает мутить, зато она очень тонко различает запахи лекарств, спирта, бумаги и дождя.

Никогда не выбрасывает книги. Даже испорченные. Она аккуратно подклеивает страницы и ставит обратно на полку.

Если волнуется, начинает машинально поправлять рукава одежды или проверять, застёгнуты ли манжеты.

Очень редко смеётся громко. Обычно её смех — это едва заметная улыбка и тихий выдох.

Она почти не спит больше пяти-шести часов. Если проснулась ночью, обратно уснуть уже не может, поэтому садится читать или писать.

Любит дождь не из-за романтики. Во время дождя люди чаще смотрят себе под ноги, чем на неё.

Практически не переносит громкие хлопки дверей. В такие моменты она на долю секунды замирает, хотя почти сразу делает вид, что ничего не произошло.

Несмотря на холодный образ, она никогда не проходит мимо бездомных животных. Может молча оставить корм, воду или отвезти раненую кошку в ветеринарную клинику.

Она отлично готовит супы и самые простые домашние блюда. Это единственное, чему её успела научить мать.

Когда ей действительно доверяют, голос становится заметно мягче. Многие удивляются, потому что привыкли видеть в ней только холодную и почти неприступную девушку.

Её любимые цветы — белые лилии. Не потому, что они красивы, а потому что напоминают ей: даже самый нежный цветок способен вырасти из грязи.

Лилиан не относилась к тем девушкам, чью красоту замечают первой. Она относилась к тем, от кого невозможно отвести взгляд, однажды встретившись с ним. В её внешности не было ничего кричащего, ничего нарочито идеального, но каждая деталь словно существовала на своём месте. Бледная кожа почти не знала загара, из-за чего на её лице особенно выделялись серо-голубые глаза — холодные, прозрачные, будто зимнее небо перед снегопадом. Они редко выражали сильные эмоции. Чаще всего Лилиан смотрела спокойно, внимательно, немного устало, словно постоянно наблюдала за окружающими, стараясь понять их раньше, чем они успеют понять её.

Тёмные волосы были её главным украшением. Густые, почти чёрные, с мягким холодным оттенком, они спадали ниже плеч тяжёлыми волнами. Чаще всего Лилиан собирала их в небрежный низкий хвост или свободный пучок, позволяя нескольким прядям выбиваться у лица. Когда же она оставляла их распущенными, они обрамляли лицо подобно тёмной рамке, подчёркивая светлую кожу и глубокий цвет глаз.

Черты её лица были мягкими, но удивительно выразительными. Прямые густые брови придавали взгляду серьёзность, длинные ресницы лишь сильнее подчёркивали холодную светлую радужку. Аккуратный нос, тонкая линия подбородка, естественно очерченные губы, почти всегда остававшиеся без яркой помады, создавали впечатление человека, который не стремится производить впечатление вовсе. Даже лёгкий румянец на щеках казался скорее следствием усталости, чем косметики.

Ростом Лилиан была около ста семидесяти трёх сантиметров. Худощавая, с тонкими запястьями, длинными пальцами и осанкой, которую выработали годы постоянной настороженности. Она двигалась тихо, почти бесшумно, не размахивая руками и не делая лишних жестов. Её походка была плавной и размеренной, а движения настолько аккуратными, будто она всю жизнь боялась случайно занять слишком много места.

В одежде она придерживалась той же сдержанности, что и в поведении. Предпочитала тёмные оттенки, строгие силуэты и вещи, которые выглядели дорого не из-за логотипов, а благодаря качеству тканей и простоте линий. Чёрные рубашки, длинные пальто, прямые брюки, лаконичные платья без лишнего декора. Иногда единственным украшением становились небольшие серебряные серьги или аккуратный кафф на ухе. Она никогда не стремилась выглядеть ярко. Если кто-то замечал её, то не потому, что она пыталась привлечь внимание, а потому, что рядом с ней невольно становилось тише.

После первого курса её внешность изменилась почти незаметно для тех, кто видел её впервые, но слишком сильно для тех, кто знал раньше. Исчезли светлые оттенки одежды, пропали неловкие улыбки, взгляд стал прямее и тяжелее. Она научилась держать голову высоко, перестала прятать глаза и больше не выглядела человеком, который просит прощения за своё существование. Казалось, вместе с новой осанкой она надела невидимую броню. Красота Лилиан перестала быть мягкой и стала холодной. Именно такой её и запомнил университет — девушкой, похожей на мраморную статую: безупречной, спокойной и настолько далёкой, что к ней страшно приблизиться.

Юз

Песня по желанию — Земфира — Хочешь; ooes — сладкое сердце; Flëur — Формалин; polnalyubvi — Кометы; Дайте танк (!) — Люди; лампабикт — уши; Земфира — Бесконечность.