А я — бездна.
Вот Чонин забил огромный болт на свои завтрашние занятия. Когда он вообще последний раз сидел за учебником в общаге? Минхо не видел ни одного такого случая после переезда. Он по черному завидует этой беспечности, а потом вспоминает про оплачиваемую университетом программу и пытается в редактирование очередного бесполезного реферата. Последние недели перед сессиями — всегда больно. Хочется бросить всю эту хуйню.
Тачпад заедает, а ноутбук умудряется перегреться даже в довольно прохладном помещении для репетиций, хочется послать все далеко и надолго, но он перезагружает систему и лениво смотрит на часы. Еще чуть больше чем полгода назад — поступление казалось ему самый большой удачей в жизни. Когда организм уже не видит числа на циферблате, глаза слипаются, и наконец тело осознает как же сильно оно хотело спать — удачей кажется не сдохнуть к утру. Он тут уже четырнадцатый час, у них было три тренировки, потом задержались на чистку все вместе, а после Чонину потребовалось дополнительное время на повторы других хореографий с прошлой недели. Ага-да. Конечно. С такой ухмылкой только этого он и хочет. Но все компенсировалось — сбросить стресс, пусть и таким странным для компании способом очень даже ничего затея.
— Подарю тебе на день рождения 3 килограмма сладкого картофеля.
— Ххххххех, kawaii. — Минхо лыбится чем-то едко мягким, раздирающим приторностью.
— Ты будешь в студии завтра утром?
В какой момент это началось — уже и не вспомнить.
Круговорот дел и событий той осени дал по гормонам кажется вообще всем. Когда на него налетели первый раз, будучи еще и в хлам по-детски пьяными — было странно и страшно. Но (пусть и небольшой) уровень алкоголя в собственной крови дал о себе знать, и даже мысли про какую-то странную, отчасти даже педофильскую атмосферу происходящего, удалось закинуть в дальний угол сознания, так чтобы не думалось об этом аж до утренней пробежки.
Поцелуи, отдающие привкусом соджу с чужих губ, неумелые, но явно смелые. Руки, вначале просто дразнящие, а потом уже и в открытую дрочащие на двоих сразу — вообще прекрасны. Или до него все же доехал градус…
Вообще все мысли удалось очень удачно закинуть куда-то очень далеко, когда чужой влажный рот начал опускаться на разгоряченную плоть.
Удивительно, странно и хорошо. Лучше чем почти все, что с ним уже происходило в подобных ситуациях. И потом почти без сожалений — когда снова, но уже на трезвую — парень нарывался прямо во время практики, причём с явным намёком на что-то большее. Они пару раз жестко поскандалили на эту тему. Долго обсуждали уже на спокойных тонах. После, эти отношения на тренировках — и особенно после — стали почти постоянной игрой в кошки-кошки, Ян открылся с новой стороны, стал отстаивать свои интересы яростнее, познавал себя и свое месте в коллективе, а Минхо плюсом развил в себе еще большую стрессоустойчивость. Если бы он снова поступал в наконец-то брошенный Чугье — должны были взять (если уж не за новые хореографии) хотя бы за эту ценную характеристику, да она явно очень нужна в этой профессии.
Круговорот ощущений и прямо сейчас ебашит по голове. Перегруженными нервами, мышцами ноющими от положения конечностей, неудобно подложенными под спину и задницу толстовками. Пол слишком жесткий чтобы обещать комфорт завтрашними синякам и раздражением от интенсивного трения.
Блеск искрящийся в глазах, обещание большего в дыхании совсем близко к лицу — член внутри не останавливает движений ни на секунду. Очень правильно, до сжатых челюстей и вытекающего с новой силой предэякулята. Под такое действо очень приятно забывать, “кто”, “где” и “зачем” ты есть. Никакие экзистенциальные вопросы не накроют тебя, когда смотришь в эту не_бездну. Чонин не бездна, не ад и не рай, он очень плохой священник, в чьи глаза так приятно смотреть за секунду до освобождения.
Чужие длинные пальцы затыкают рот, хотя на самом деле это и не нужно, уж что-что, а Минхо себя контролирует. Никто в этом гребаной компании никогда не застукает их за этой хуйней. Никто и никогда не найдёт его настолько разъебанным.
Он отходит от ощущений долгие минуты, а Чонин, обычно ведущий себя более осмотрительно — в этот раз просто валится на него расслабленным тяжелым телом. Неприятно думать о размазанной между ними сперме. Минхо и не думает больше, он смачно бьет Яна по заднице, звук просто охуенный. Так плохо и так прекрасно. Хоть разок в жизни ничего не делать и не нести ни за что ответственность. Закрываешь глаза, думаешь, что это под тобой любимый ортопедический матрас, над тобой мягкое теплое одеяло — сразу и жить хочется сильно больше. И очередной день тренировок с такими приятными утренними воспоминаниями пережить тоже сильно проще.
— Ты напоминаешь мне это блюдо. Ты похож на перечную камбалу в гранате.
За тонкой шторкой нижней полки, зажимая друг другу рты, притираясь все ближе, чувствуя все больше запрещенного и такого порочного — познаешь истинный дзен вставать на рассвете не в одиночку.
Возбуждение нарастает с каждым новым толчком, Минхо смотрит секундно в чужие почти сомкнутые веки сквозь слабый свет от окна, ухмыляется чужой несдержанность, сжимается специально, провоцирует на новые эмоции вечно лисьего с ним выражения лица.
Чонин живой, настоящий, не из эпитетов, реальный, греховный, его можно трогать, он может трогать в ответ, и порой даже слишком правильно для такого подростка.
Шум с соседней кровати заставляет замереть обоих. Они почти смеются со своей же разгоряченности и беспечности. Лучи наконец взошедшего солнца трогают взмокшие тела. Теперь сильно медленнее и осторожнее, непривычно, но не неприятно, тягуче и тепло. Они реально больше не издают ни звука, даже кровать их не подводит в этом странном утреннем танце.
— Ты же тогда не ожидал, что я тебе поддамся?
Чонин нервно смеётся, ничего не отвечает, не может подобрать слова, улыбается широко и самозащищающе, а в глазах совершенно очевидно читается почти-исповедуемое: с такой задницей ты когда-нибудь точно кому-нибудь да поддался бы. Ну невозможно не. Вслух и на камеру он конечно такого никогда не скажет, но за год Минхо научился читать между этих корявых строк, искать что-то потаённое и искреннее в них, то что даже на смертном одре не расскажется.
— Что, нелегко? Ты хочешь сказать, что я трудный? Я ставлю тебя в неудобное положение? — леденец игриво перекатывается во рту, кожа щеки натягивается слишком вульгарно.
— Нет, просто иногда тебя трудно понять… Твою логику… — нервные смешки повторяются ещё раз двадцать за этот разговор, хоть операторов в комнате и нет. Только ебанные камеры и такой хороший диван.
Минхо ухмыляется облизывая конфету усерднее, стремясь отключиться от мира, подающего ему на блюдечке столь невыносимо приятные комплименты.
Почувствовать абсолютно весь вкус, каждый тон, все оттенки запрещенного брекетами сахарно-гранатового удовольствия. На секунду кажется что он сейчас откинется от сверхстимуляции. Бездна. Своя. Родная.
Чонин отстаивает свои границы. Минхо не насильник. Ну, может чутка ебанутый, но это ведь мелочи, да?
Карантин расставляет все по местам и они не пытаются больше лезть друг к другу. Чонин вырос и пытается в самопознание, просит скинуть ему рекомендации для аниме-запоя, но не больше.
— Волосы Чонина выглядят как сушеные водоросли, а не как шпинат. Вы слепы, стей.
Впервые за долгое время он позволяет себе зарыться всей ладонью в чужую синюю шевелюру, намеренно испортить итак никуда не годящуюся укладку после эфира. Жестко потянуть макушку назад, увидеть расплывающиеся в ухмылке губы и вцепиться сильнее, до явных признаков боли на лице. Тихий скулеж заставляет что-то глубоко внутри зажечься яркой вспышкой.
Движения тел в этот раз еще более быстрые, новая квартира дает возможность наконец-то нормально запереться в удобном для уже не таких молодых костей месте. Они рычат друг другу в уши, стонут в души, говорят почти беспрерывно все, что накопилось за прошедшие почти два года, и не могут оторваться друг от друга даже спустя два охуенных оргазма. Не прерывать это состояние вплоть до полной отключки кажется чем-то очень правильным и нужным.